Тем вечером чрезвычайный комитет разместил нас на ночлег в доме одной сочувствующей дамы, которая открыла его для нужд «Движения». Это был старинный, ухоженный дом в тихом районе. Проводив нас в нашу комнату, она сказала нам: – Сама я физически не могу участвовать в митингах, но я могу поддержать тех, кто участвует. – Это была хрупкая, любезная дама, мягкий дрожащий голос которой, казалось, передавался через её руки, дрожащие в легком параличе. В её доме было очень тихо, в нем царила безраздельная тишина. Тонкие белые занавески висели на окне нашей комнаты, где стояла большая супермягкая кровать с высоким кафедральным изголовьем из красного дерева. Малыша уложили в деревянную колыбель-качалку. Полы были отделаны широкими досками, скрепленными колышками. На старинном, обветшалом сундуке стоял белый таз, а в нем – большой кувшин с мелкими трещинками на глазури. Филлис была просто очарована комнатой. Она провела пальцами по прозрачным занавескам и осмотрела старый кувшин и моечный таз. Укачав Пола в его колыбельке, она разделась, расчесала свои длинные волосы и уселась, скрестив ноги, посреди нашей мягкой постели. Безмятежно счастливая она наслаждалась покоем своей комнаты среди абсолютной тишине этого дома.

В последний раз я был в Вашингтоне по случаю ночного бдения у Белого дома. Тогда мы со Сьюзен держали в руках свечи, прислонившись лбами к ограде Белого дома, что было запечатлено на знаменитой новостной фотографии. Это смахивало на то, что мы смотрим, стоя у тюремных решеток. А ведь Вашингтон был нашим любимым городом и я даже играл в него, будучи ребенком.

На следующий день в субботу начинается главное событие. Мы часами сидим на лужайке Линкольн-мемориала, слушая речи ораторов. Вокруг нас масса людей с транспарантами на шестах. Молодые христиане, мужчины и женщины, ветераны войны и патлатые леворадикалы. Застенчивые профессора и пожилые тетки в мокасинах и с красными, от азарта участия, носами. Гитаристы. Фрики с размалеванными рожами в плащах жандармов, размахивающие метлами, увенчанными коробками с фотографиями цветов, Джоан Баэз, Боба Дилана и Аллена Гинзберга. Дайверы с белыми скелетами, намалеванными поверх их черных гидрокостюмах. Священники. Члены разных организаций с нарисованными вручную транспарантами. Какой чудесный день. Все счастливые фрики холодной войны высыпали из своих арендованных автобусов, повылезали из спальных мешков, жизнь каждого – легенда, чтобы двинуться маршем протеста на Пентагон. Толпа гигантская. На ступенях Линкольн-мемориала сиплые ораторы орут в свои мегафоны. Я чувствую сотрясение от согласия толпы. Меня охватывает ужасное осознание того, что каждый из них имеет гораздо большее право быть здесь, чем я. Я чувствую себя оторванным от реальности. Мне начинает казаться, что практически каждым здесь, включая даже Филлис, наслушавшимся этих бесконечных монотонных речей настолько, что перестал обращать уже на них внимание, овладевает этим событием каким-то недоступным для меня способом. Я чувствую себя так, словно пробрался сюда тайком, или зайцем, или просто не зная чего-то такого, что знают все остальные. Хотя, возможно, я ещё смогу узнать это. Или с меня и этого хватит. Вдруг в разгар полуденной жары приходит время подниматься и выстраиваться в колонну. Лучи солнца лупят в фотообъективы. Тела людей встают. Жара нарастает. Транспаранты поднимаются, разворачиваются, экипировка пикничной армии клацает, стонет и скрипит, выстраиваясь в ряды.

В этой давке я чувствую первые симптомы смерти от удушья.

– Вот где начинается самая жесть, – говорю я Филлис.

Она смотрит на меня встревоженно, а я беру её за руку и увожу её по газону наружу, в обратную сторону.

– Но ведь мы для этого сюда и приехали!

– Да, но я не могу заниматься этим в постоянном беспокойстве о тебе, Филли. Я хочу, чтоб ты вернулась домой к этой даме и подождала там, пока я не покончу с этим.

Она очень огорчена.

– Филлис, ты что, вправду, хочешь пойти туда с малышом? Туда, где спецназ со штыками и слезоточивым газом. Серьезно? Там же может случится все, что угодно.

– Но я хочу туда!

– Ладно, иди. Дай мне Пола и иди. – Она тут же одумывается и я чувствую, как она смиряется с моей логикой – логикой моего права и желания быть здесь для участия в происходящем, – по этой мгновенной пропаже сопротивления в её руке моей руке, по этой покорности её торопливых шагов, когда мы идем искать для неё такси в сторону Вашингтона.

Весь день я искал сатисфакции. В какой-то момент во время давки на мосту, ведущему от Линкольн-мемориала через реку, мне показалось, что где вдали мелькнул силуэт Стернлихта в треуголке. Впрочем, я был довольно далеко от передовой, где он должен был находиться. На парковке по другую сторону от шоссе, ведущего к Пентагону, все ещё звучали речи. Затем я последовал за какими-то людьми, бегущими к пролому в заборе – если взбежать на насыпь и пересечь шоссе, то можно оказаться в парке Молл у входа в сам Пентагон.