Я задыхаюсь, колени подгибаются, устремляясь на встречу с землей, но больно не от физического падения, а от обрушивающихся воспоминаний.

— Нет, — шепчу я, хватаясь за голову, пытаясь заглушить поток звуков, который наполняет мои мысли.

Рот наполняется металлическим привкусом крови, когда я кусаю губы, отчаянно пытаясь взять себя в руки. Но его слова, резкие и ядовитые, эхом отдаются в голове, обвивая, словно удав, захватывающий в тиски.

«Похоже, теперь здесь только мы с тобой».

Даже сейчас в памяти всплывает его голос, полный тем самым обещанием боли. Дыхание сбивается, и внезапно меня здесь больше нет.

Я привязана к кровати, распластана, каждая жилка натянута в борьбе с веревками. Николас нависает надо мной, его дикие огненные волосы отбрасывают рваные тени на острые черты лица. Его глаза, черные и бездонные, сверкают животным голодом.

— Будет невероятно охуенно, — рычит он низким голосом, сочащимся злобой.

Нож в его руке сверкает, когда он небрежно вертит им, как дирижер, готовый руководить моими мучениями. Дыхание замирает, когда холодное лезвие касается горла, надрезая кожу его ровно настолько, чтобы причинить боль.

Он смеется, дергая меня за волосы, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Ты моя, Рин. Каждая клеточка твоего тела.

Веревки впиваются в запястья, пока я беспомощно дергаюсь. Тщетный протест клокочет у в горле, но замирает, когда в поле зрения появляется Лиззи. Она примостилась в углу с телефоном в руке, выражение ее лица отстраненное, почти скучающее.

Николас переворачивает меня на спину, крепче затягивая узлы, его губы изгибаются в довольной ухмылке. Мое тело становится холстом для его клинка, пытаюсь раствориться в трещине на стене, цепляясь за нее взглядом, пока всё не расплывается. Но его голос, его прикосновения каждый раз возвращают обратно.

Его зубы царапают кожу, жестоко и расчетливо.

— Ты будешь умолять, чтобы я тебя трахнул, — усмехается он, опускаясь ниже, его руки оставляют синяки, рот жадно впивается в тело.

Я молчу, прикусывая губу до крови. Но тело предает меня, реагируя против воли. Внизу живота разливается жар – болезненная, извращенная реакция, которую не могу контролировать. Он почувствовал это, питаясь моим стыдом, как хищник.

— Ты божественна на вкус, — бормочет он, расплываясь в улыбке и высвобождая член. Сердце обрывается, когда он входит в меня, резко и настойчиво.

Я рывком возвращаюсь в настоящее. Дрожу, хватая ртом воздух. Ощущаю привкус крови, когда понимаю, что прикусила щеку слишком сильно. Кажется, что тело всё еще сковано, хотя я свободна.

Холодная дрожь пробегает по позвоночнику, когда прижимаю руку к груди, нащупывая оставленные им шрамы. Потираю запястья, чувствуя, как веревки обжигают кожу.

Воспоминания, которые, сама того не осознавая, давно похоронила в глубинах памяти, с силой прорываются наружу.

Нож Николаса завис надо мной, острие упирается в грудь. Его ухмылка становится шире.

— Какие идеальные сиськи, — бормочет он, медленно проводя лезвием.

Боль пронзает меня, когда он вонзает нож, и крик вырывается из горла. Но он не останавливается. Никогда.

Лиззи влетает в комнату, ее лицо пылает от раздражения.

— Какого хрена, Ник? Маркус убьет тебя, если ты оставишь следы.

Ее руки прижимают ткань к моей кровоточащей груди, тон резкий и отстраненный.

— Прижми.

Даже когда она возится с раной, Николас остается внутри меня, не сбавляя своего жесткого ритма. Когда он, наконец, выходит, то наклоняется ближе, шепча так, что кровь стынет в жилах.

— До следующего раза, детка.

Дверь за ними захлопывается, и я остаюсь одна, истекающая кровью и сломленная.

Возвращаясь в настоящее, пальцы подрагивают, пытаясь нащупать спасательный круг, за который пытаюсь ухватиться. Это мой шанс спастись, позвать на помощь.

Но даже когда воспоминания исчезают, тяжесть остается. Николаса здесь нет, но я чувствую, что он ближе, чем когда-либо, тень, от которой не могу избавиться.

Телефонный звонок. Нож. Веревки. Не знаю, что из этого будет приследовать меня сильнее.

— Рин!

Голос Энни возвращает в реальность. Я стою на коленях, дрожу, слезы текут по щекам.

— Я в порядке, — бормочу, отталкивая ее, когда она приседает рядом.

— Черта с два!

Она крепко хватает меня за руку.

— Мы не пойдем туда сегодня. Ты еще не готова.

Вырываю руку.

— Я никогда не буду готова. В этом-то всё и дело.

Мне казалось, я исцелилась, но я лишь научилась жить с этой болью. От этого не будет избавления. Никакие сеансы терапии не смогут унять этот гул в голове. Тишина наступит только с моей смертью.

Прежде чем она успевает возразить, звук хрустящего под шинами гравия снимает напряжение. Подъезжает изящная черная машина, ее тонированные стекла блестят в свете прожекторов.

И затем он выходит.