Пожимаю ему руку, отмечая мозоли ‒ наверное, он работает руками.

— И Энни, верно? — он пожимает руку и ей, а затем проводит нас внутрь.

У меня чуть челюсть не отвисает. Внутри всё такое же белое, с мраморными полами, которые блестят, как зеркала, и величественной лестницей, которая изгибается вверх на второй этаж. Справа от меня Маркус открывает дверь, за которой оказываются двуспальная кровать, деревянная прикроватная тумбочка и комод с телевизором. Он открывает еще одну дверь ‒ ванная комната с туалетом и душем в полном моем распоряжении. Еще одна раздвижная дверь ведет в прачечную.

— Вот здесь будет твоя комната, — говорит он, запирая раздвижную дверь. — У тебя есть своя ванная, и ты можешь запирать ее для уединения. Вход на верхний этаж запрещен, но можешь свободно пользоваться остальной частью дома и прилегающей территорией… если решишь остаться.

Он проводит нас по гостиной, которая была слева, когда мы вошли, по кухне и примыкающей к ней столовой. Чем больше вижу, тем больше чувствую себя не в своей тарелке. У этого человека явно есть деньги, а у меня... ну, у меня их нет. Что-то сжимается у меня в животе – растущее беспокойство, от которого я не могу избавиться. Убеждаю себя, что это просто нервы. Я никогда раньше не жила с незнакомцем.

Маркус выходит на задний дворик, где его дети – мальчик и девочка младшего школьного возраста – играют на одной из больших земляных насыпей на заднем дворе. Дом стоит вплотную к густым зарослям кустарника. Я не вижу, что за ними – возможно, еще деревья. Это место кажется невероятно уединенным. Маркус что-то неразборчиво кричит детям, призывая их быть осторожными.

— Ну? Что думаешь? — Энни толкает меня локтем, ее возбуждение буквально витает в воздухе.

Смотрю на нее и выдавливаю из себя улыбку, ту, что не затрагивает глаз.

— Не похоже, что у меня действительно есть выбор, верно? — говорю, пытаясь подавить беспокойство, ползущее по спине.

Энни улыбается с явным облегчением.

— Всё будет хорошо, Рин. Обещаю. Кроме того, это только до тех пор, пока ты не встанешь на ноги.

Знаю, она пытается меня успокоить, но мы обе понимаем, что момент, когда у меня всё будет стабильно, наступит неизвестно когда. Я столько раз была «сбита с ног», что даже забыла, каково это – твердо «стоять на ногах».

Маркус возвращается с заднего двора, прежде чем он закрывает дверь, до нас доносится приглушенный детский смех.

— Извините, — говорит он с широкой, но странно пустой улыбкой. — Я забираю их только с воскресенья по вторник. Итак, что решили? — его тон приятный, но в нем есть что-то странное. А в его глазах... что-то темное, что-то опасное таится в глубине. Но затем, так же быстро, как и появилось, исчезает. Возможно, мне это просто показалось.

— Да, — отвечаю, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя слово ощущается на языке тяжелым, словно свинец. — Я согласна.

— Отлично, — отвечает Маркус, его тон слишком теплый, почти восторженный. — Тебе здесь понравится. Здесь так безмятежно.

Безмятежно. Это слово мне не нравится. В этом месте нет ничего умиротворяющего. Оно слишком тихое, слишком... нетронутое. А Маркус? Он слишком идеален. Человек с такой внешностью и манерами не должен жить в такой глуши. Особняк, спрятанный в буше, игра в семейную идиллию с детьми – что-то тут не сходится.

Ловлю взгляд Энни; она улыбается, словно слышит мои мысли. Отбрасываю сомнения в сторону. Может, она права – может, я и правда просто параноик. После всего, что я пережила, легко видеть угрозы там, где их нет. Его дети кажутся счастливыми. А я знаю, как ведут себя дети, когда что-то не так. Кроме того, мне где-то нужно жить. На данный момент другого выхода нет.

Пока Маркус ведет нас по дому, показывая, где что находится и объясняя правила, мои мысли витают где-то далеко. Взгляд блуждает по окнам. За идеально подстриженной лужайкой раскинулись заросли, густые и дикие. Дом кажется изолированным – слишком изолированным. Если что-то пойдет не так... Бросаю взгляд на свой телефон. Нет сигнала. У меня слегка сжимается грудь. Поднимаю телефон выше, поворачиваюсь на месте в надежде словить сигнал, но ничего – только пустой экран там, где должен быть значок связи. Это вызывает беспокойство, но я отбрасываю эту мысль. Неприятности могут случиться в любом месте, верно?

Оглядываюсь на Маркуса. Он снова улыбается и отпускает какую-то беззаботную шутку о том, что дети не дают ему скучать. Но беспокойство не проходит, оно гложет меня. Подсознание твердит, что здесь что-то не так.

— Сюда кто-нибудь когда-нибудь заходит? — спрашиваю стараясь, чтобы вопрос прозвучал непринужденно.

Маркус приподнимает бровь, делая паузу чуть длиннее, чем нужно.

— На самом деле нет. Мы любим уединение.