Но как их ребенок, я ненавижу ту атмосферу, которую они создали для меня.

Они сделали наш дом таким же стерильным, как их операционные: холодным, лишенным эмоций и почти безжизненным. Именно поэтому я проводил так много времени у Эллингтонов, спал на кровати, которую купили родители Калеба и поставили в его комнате. У меня даже был свой собственный комод. Если кто и заслуживает родительских прав за мое воспитание – так это Эллингтоны.

Вот почему мы с К так близки: он мне больше брат, чем друг. А вот Айви... Я никогда не мог воспринимать ее как сестру, хотя и познакомился с ней, когда мне было семь, и мы постоянно были вместе.

Именно тогда моим родителям предложили работу в ультрасовременной больнице в Денвере, Колорадо, и они ухватились за эту возможность. Мы собрали вещи, покинули наш дом в Банффе в Канаде, и переехали в спальный район Денвера.

После этого на протяжении почти десяти лет родители летали обратно в Банфф дважды в год. То, как редко они брали отпуск, до сих пор приводит меня в ступор. Но я стараюсь не думать об этом, иначе реальность этих воспоминаний становится слишком ясной.

Мои родители не хотели ребенка.

Они не хотели меня.

Это читалось в каждом их взгляде, в каждом жесте.

Мне было девять, когда я впервые отправился в поход в Банффе.

Они отпустили девятилетнего ребенка гулять по тропе, кишащей медведями.

Они отчаянно пытались сделать меня самостоятельным с самого раннего возраста, просто потому что не хотели меня воспитывать. Если я не был у Эллингтонов, я сидел дома один: готовил себе ужин, делал уроки и проводил вечера в темноте, где единственным источником света был телевизор. Ждал, когда родители закончат очередную операцию, и задавался вопросом, почему мать не сделала аборт.

Да, возможно, иногда я кажусь холодным или замкнутым, но я не родился таким.

Родители, лишенные любви, растят детей, лишенных любви. И если бы не Эллингтоны, в моей жизни не было бы ни единой капли тепла. Я обязан им всем, потому что понимаю: я мог бы вырасти совершенно другим человеком.

Пронзительный вопль разрезает тишину квартиры.

Ужас ледяным якорем падает на дно моего желудка.

В мгновение ока я вскакиваю с кровати, распахиваю дверь спальни и вылетаю в коридор. Врываюсь в комнату Айви, тяжело дыша; мой взгляд лихорадочно мечется по комнате в поисках злоумышленника, но там... никого.

Простыни Айви перекручены между ног, сама она свернулась в тугой комок. Ее брови резко сдвигаются к переносице – это мое единственное предупреждение перед тем, как она издает еще один истошный крик.

У нее до сих пор кошмары?

Как по щелчку, срабатывает мышечная память. Я мягко сажусь на край кровати и кладу ладонь ей на спину, будучи готовым к тому, что от моего прикосновения ее тело напряжется еще сильнее. Ее дыхание учащается, губы приоткрываются для очередного крика, но я быстро ее опережаю.

— Птичка, — успокаивающе произношу я, поглаживая ее по спине. — Это просто сон, ты в безопасности. Я здесь, Птичка.

В ту же секунду, как мой голос доносится до нее, ее тело обмякает, а напряжение уходит, словно воздух из сдувшегося шарика. Но она не открывает глаз; она никогда их не открывает. Разбудить ее во время этих кошмаров невозможно. В детстве ее мама перепробовала все, но единственное, что ее успокаивало – это... я.

Я и понятия не имел, что кошмары до сих пор ее мучают. И что они настолько сильные.

Калеб спит как убитый, а учитывая, как яростно он защищает Айви, Серена тогда предложила не рассказывать ему о ночных кошмарах. Она решила, что он может отреагировать не лучшим образом, осознав, что только я способен ее успокоить.

И это было правильным решением. Я это знаю. Серена тоже.

Но Айви не знает. Она понятия не имеет, что с тех пор, как ей исполнилось пять лет, именно я вытаскивал ее из этих кошмаров.

Интересно, как с этим справлялся Картер?

Айви глубоко вздыхает; морщинка между бровями разглаживается, пока я продолжаю медленно, успокаивающе поглаживать ее по спине.

Глядя на девушку, которая заставляла мое сердце биться быстрее с той самой секунды, как я впервые увидел ее маленькой девочкой – когда еще даже не понимал, что значит, когда сердце замирает в присутствии девчонки, – я осознаю: я не смогу остаться в стороне. Сделать шаг назад будет невозможно. Меня всегда будет к ней тянуть.

Мое сердце росло вместе с Айви: от невинной детской влюбленности к одержимости, затем к подростковому вожделению. А сейчас я не могу не признать, что это превратилось во что-то совершенно иное, всепоглощающее. Даже после стольких месяцев в разлуке, стоит нам только оказаться в одной комнате – и это невозможно отрицать. Это притяжение... это напряжение.

Его не проигнорировать. Я просто отказываю себе в возможности его прожить и продолжаю тонуть в тяжелой, постоянной жажде.