И не представляю, как объяснить, что потеряла себя много месяцев назад, что происходящее – нечто куда большее, чем просто боль от вскрывшейся измены.

Айви Эллингтон умерла одиннадцать месяцев назад, а воскресить ее так и не удалось.

Картер с Фелисити лишь забили последний гвоздь в крышку гроба.



Я пытаюсь прогнать остатки сна, но, боюсь, проплакала так долго, что глаза окончательно заплыли. Такое вообще возможно? Медленно садясь на постели, я продолжаю тереть их, пока наконец не удается разлепить свинцовые веки.

Требуется целая вечность, чтобы осознать...

1. Я не у себя дома – от внезапного напоминания об отсутствии собственного угла желудок ухает вниз

2. Я уснула в слезах

3. Я больше не лежу на кровати, где провалилась в сон, а нахожусь на диване в гостиной

Повернув голову, я замечаю на журнальном столике оставленный Маттео стакан воды и мысленно благодарю его: после криков горло невыносимо саднит. Скольжу взглядом по темной квартире, где единственным источником света служит экран телевизора, негромко бормочущего на фоне. Пытаюсь понять, что именно заставило меня проснуться, как вдруг улавливаю причину – сверху доносится приглушенное жужжание дрели.

Поднявшись по лестнице, я сворачиваю за угол и тут же замираю как вкопанная. Сначала кажется, будто все это снится или глаза меня обманывают. Несколько раз моргаю, чтобы исключить последнее, но картина перед глазами остается прежней.

Маттео резко поворачивает голову в мою сторону и выпрямляется, а пресловутая внутренняя стена мгновенно вырастает на прежнем месте.

— Прости, не хотел тебя будить.

Пропустив извинения мимо ушей, я обвожу жестом комнату, в которой изначально уснула. Видимо, в какой-то момент он перенес меня вниз.

— Что все это значит?

Маттео откладывает дрель и прячет руки в карманы.

— Подумал, так тебе будет уютнее. Сама понимаешь, понадобится время, чтобы встать на ноги и подыскать жилье.

Требуется мгновение, чтобы его слова по-настоящему дошли до сознания, чтобы изменения в обстановке обрели смысл, а когда это наконец происходит, скрыть изумление в голосе не удается.

— Ты переделал гостевую ради меня?

Маттео не отрывает от меня взгляда, коротко кивая в ответ.

Я теряю дар речи от потрясения. Страшно даже смотреть на часы, страшно узнавать, как долго проспала, ведь за ничтожный срок Маттео успел наполнить комнату тем, что мне так дорого, собрав самое любимое в одном месте.

Ему невдомек, что и сам принадлежит к их числу.

Оторвать взгляд стоит колоссальных усилий, но к подобным битвам мне не привыкать: вечно плыву против течения. Пытаюсь последовать примеру Маттео и запереть эмоции на замок, но не выходит. Он принес ко мне океан.

Постель застелена роскошным одеялом с бело-голубым узором. На прикроватных тумбочках расставлены ракушки, стены увешаны картинами с плывущими китами и дельфинами, а дрель, от шума которой я проснулась, понадобилась, чтобы повесить телевизор.

Валенти специально поехал и купил телевизор.

— Я... я не знаю, что сказать, — запинаюсь я.

— Ничего не нужно говорить. Сущие пустяки.

Я резко поднимаю голову, широко распахнув наверняка покрасневшие от слез глаза.

— Никакие не пустяки.

Позволив себе по-настоящему, во всех деталях рассмотреть его впервые за... годы, я изо всех сил стараюсь устоять, чтобы меня не смыло волной нахлынувших чувств.

Отец Маттео – колумбиец, мать – венесуэлка; генетический коктейль наградил его коротко стриженными густыми черными кудрями, внушительным ростом под метр девяносто пять, широкими мускулистыми плечами и потрясающей, словно светящейся изнутри смуглой кожей. Сейчас она поблескивает от пота, и на фоне глубокого оттенка изумрудные глаза кажутся еще ярче. Он невозмутим, всегда до одури невозмутим, но в общении сквозь броню порой пробивался едва уловимый проблеск эмоций.

Ни с кем другим я не видела ничего подобного. Поскольку Маттео практически вырос у нас в доме, я наблюдала за ним постоянно, и искра загоралась исключительно для меня.

Из-за этого в голову лезли мысли, которым там совершенно не место. Именно поэтому много лет назад сердце оказалось разбито вдребезги.

И все же, жизнь меня явно ничему не научила: искра вспыхивает вновь, вытворяя с внутренностями такое, на что, как я полагала, тело больше не способно откликаться.

Я и забыла, как сильно люблю разгадывать его взгляд.

Это затягивает. Он затягивает.

Сглотнув тугой ком в горле, я делаю шаг вперед, порываясь его обнять, но нерешительность заставляет прирасти к месту. Должно быть, все написано на лице: в следующее мгновение Маттео хмурится, пальцы по бокам нервно дергаются; наконец, он качает головой и снова опускается на пятки.

— Надеюсь, будет достаточно уютно.

— Более чем. Спасибо, — шепчу я в ответ, удивляясь, как еще не расплакалась по новой; впрочем, возможно, слезы попросту иссякли.

Разве такое вообще возможно?