Поездка до квартиры Маттео и Калеба прошла в такой звенящей тишине, что звук упавшей булавки показался бы громом.

Немота объяснялась жестким адреналиновым спадом: он накрыл с такой силой, что глаза слипались сами собой. Маттео же, напротив, всю дорогу вжимал пальцы в руль до побеления костяшек; казалось, с трудом сдерживается, чтобы не развернуть машину и не устроить второй раунд.

Я даже не пыталась выведывать, что именно стряслось в моей бывшей квартире. Как ни допытывайся, он все равно промолчит. Маттео всегда предпочитал решать проблемы без лишних слов. Как-то раз, лет в четырнадцать, я случайно смахнула со столешницы любимую кружку, разбив вдребезги. В ту пору она служила своеобразной эмоциональной опорой, хотя, оглядываясь назад, признаю: слез из-за какой-то чашки пролилось чересчур много.

Тем не менее, открыв шкафчик на следующее утро, я обнаружила пропажу на полке – аккуратно склеенную. Никто так и не признался в содеянном, но я заметила, каким взглядом провожал меня Маттео: словно упивался улыбкой, озарившей мое лицо.

Но речь не о разбитой посуде. На кону моя жизнь, и Маттео не под силу исправить то, что вдребезги раскололо сердце.

По крайней мере, застать парня в постели с лучшей подругой – идеальное прикрытие для истинных причин глубокой депрессии. Теперь, когда появилась железная отговорка, окружающие перестанут лезть с расспросами.

Отперев входную дверь, Маттео пропускает меня вперед, а сам заходит следом с чемоданом – тем самым, который я порывалась забрать, но тут же получила по рукам. Реакция у него как у чертовой кошки.

Я замираю на пороге объединенной с гостиной кухни и перевожу взгляд направо, на ведущую к спальням лестницу, а затем налево, где по коридору можно выйти к ванной и прачечной.

Маттео молча проходит мимо, поднимая багаж наверх, в гостевую комнату между собственной спальней и спальней Калеба. Я иду следом, и губы невольно подрагивают; на них норовит расцвести улыбка – первая за целую... вечность. Маттео совершенно не осознает собственных габаритов: широченные плечи полностью перекрывают дверной проем гостевой спальни, а голову приходится слегка наклонять влево, чтобы не приложиться макушкой о косяк. Закатив чемодан внутрь, он возвращается в коридор, распахивает встроенный шкаф у меня за спиной и достает одеяла с подушками.

Надо бы подойти и помочь – не то чтобы он вообще позволил, но сделать хоть что-то я обязана.

И все же не могу пошевелиться.

Меня словно парализовало.

Завязла по жизни, в собственных эмоциях, в мыслях.

Понятия не имею, куда себя деть.

Накатывает острая потребность оказаться дома – щемящая тоска душит так, что начинает жечь горло, а глаза щиплет от подступающих слез. От этого чувства становится не по себе, ведь дома-то нет. Его просто не существует.

Бывшая квартира на эту роль не годится.

Родительский дом – тем более.

И уж никак не эта квартира.

Некуда сбежать от реальности – у меня нет дома.

Внезапно передо мной вырастает Маттео. Я поднимаю взгляд: из-за слез силуэт снова расплывается, но могу поспорить, что он хмурится.

— Тебе что-то нужно, Птичка?

Худший вопрос из всех возможных.

Знаете состояние, когда балансируешь на грани истерики, удерживая слезы на одном лишь голом упрямстве? И достаточно одной упавшей костяшки домино – одного безобидного «Ты в порядке?», – чтобы окончательно сорваться в пропасть.

Нижняя губа предательски дрожит, а грудь судорожно вздымается от резкого вдоха.

— Я хочу домой, — шепчу я, едва не давясь следующими словами. — Но у меня его нет.

— Ох, Айви.

Нежность в голосе Маттео добивает окончательно.

Колени подкашиваются, плечи сотрясаются от всепоглощающего горя. Горя по безвозвратно ушедшему детству, которое я все еще оплакиваю, по лучшей подруге, которой, как оказалось, не было, по абсолютно дерьмовому бывшему и по той самой квартире, куда так отчаянно пыталась вдохнуть любовь.

Я тоскую по прежней жизни, ведь от нее не осталось ровным счетом ничего, к чему можно было бы вернуться.

Маттео подхватывает меня на лету; грубые, мозолистые ладони бережно сжимают предплечья. По-хорошему, следовало бы сгореть от унижения за то, что он видит меня на самом дне, в такой момент, когда не способна выкарабкаться из ямы, в которую меня столкнули, но на стыд попросту нет сил.

Во мне совершенно ничего не осталось.

И до одури страшно, что с этой болью не справиться.

Не обращая внимания на надрывные, уродливые рыдания и жуткие хрипы, Маттео берет меня на руки и опускает на кровать. Укрывает одеялом, рука замирает над моим телом в нерешительности – но тут скручивает очередной судорожный всхлип, и он наконец опускает ладонь, ласково поглаживая меня по волосам.

Первое прикосновение за долгие месяцы, от которого я не шарахнулась.

— Я здесь, Птичка. Я рядом, — хрипло шепчет он.

А я – нет.