Маттео пожимает плечами, будто не совершил самый трогательный поступок в моей жизни. Впрочем, пора бы привыкнуть к широким жестам с последующим напускным равнодушием. В конце концов, в юности он был готов достать для меня с неба луну, а потом отвернуться и бросить, что это сущие пустяки.

Потянувшись вперед, Маттео берет пульт и заходит в стриминговые сервисы.

— Подумал, тебе захочется посмотреть фильмы про апокалипсис.

Улыбка рвется наружу.

— Не захотел подвергать себя такой пытке в гостиной?

— Да нет, я не против. Просто решил, что тебе нужна тихая гавань.

Горло вновь перехватывает от нахлынувших чувств.

— Ванная у нас одна на двоих, так что я освободил пару ящиков. Можешь, конечно, пользоваться ванной Калеба, если хочется больше личного пространства, но честно предупреждаю, он...

— Тот еще неряха, в курсе. Ничего страшного, я не против общей ванной, — я прищуриваюсь. — При условии, что ты будешь опускать стульчак.

Маттео шутливо отдает честь.

— Так точно, мэм, — опустив руку, он косится на меня краем глаза. — Есть хочешь?

— Не особо.

— Даже кислых червячков?

Спина мгновенно выпрямляется.

— Ты купил кислых червячков?

Поднявшись, Маттео бросает пульт на кровать и направляется к выходу из комнаты; голос сочится сарказмом.

— Купил, но ты же не голодна, так что можешь не переживать о...

Я толкаю его в плечо.

— Сам знаешь, для кислых червячков всегда найдется место! Колись, Валенти, где они?

Он неспешно спускается по лестнице, и уголок губ едва заметно подергивается.

Засранец явно наслаждается моментом.

Оказавшись на кухне, Маттео открывает шкафчик, а затем бросает пачку прямо через кухонный остров. Я ловко перехватываю ее на лету, и, вскрывая упаковку с мармеладом, на щеках наконец-то расплывается широкая улыбка.

— Ты настоящая маньячка.

— А ты – мой самый любимый человек на свете, — закидывая в рот кислого червячка, я едва ли не стону от удовольствия. Улыбаться до странного непривычно, да и мышцы лица после всего случившегося словно забыли, как это делается, но такова власть Маттео.

Открыв глаза и потянувшись в пачку за добавкой, я обнаруживаю Маттео, прислонившегося к кухонному острову: руки скрещены на груди, под кожей перекатываются литые мышцы.

Оценивающего взгляда он совершенно не скрывает.

— Давненько не виделись, Птичка.

Жевание прекращается. Я знала, что разговора не избежать. Тяжело вздохнув, выдвигаю один из трех барных стульев и сажусь, морально готовясь к допросу. Решив позаимствовать его тактику, напускаю на себя безразличный вид и пожимаю плечами, словно мне абсолютно плевать, словно от лжи не жжет язык.

— Дел было по горло.

Его бровь иронично ползет вверх.

— Я не Калеб. Мне-то можешь не врать.

— И что ты хочешь услышать?

— Для начала – правду.

— Какую еще правду?

— О том, почему ты бегаешь от собственной семьи, — он склоняет голову, и повисшая пауза наливается такой тяжестью, что стоит неимоверных усилий сглотнуть. — И, как следствие, от меня.

— Я не бегала, но куда ты, туда и...

— Калеб, — заканчивает он.

Я фыркаю.

— Удивляюсь, как вас до сих пор не прозвали сиамскими близнецами.

Маттео отталкивается от края, опускается напротив и опирается предплечьями о столешницу, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Очень смешно.

— Ага, прям живот надорвал от хохота.

Его губа едва заметно дергается.

Я указываю на Маттео пальцем и расплываюсь в улыбке.

— Ого, почти получилось! Осталось выдать еще тысячу и одну шутку.

— Я умею улыбаться, — проигнорировав мой скептический взгляд, он продолжает: — Так или иначе, я подумал, вдруг тебе захочется выговориться кому-то не из родни. Сама знаешь, я – могила.

С этим не поспоришь. За прошедшие годы Маттео сохранил в тайне великое множество моих секретов. Столько, что и не сосчитать.

Но в последний раз, когда кому-то открылась, эти двое меня уничтожили.

— Не принимай на свой счет, но как-то тяжеловато доверять людям.

— Справедливо, но мне-то верить можно.

— Туше, — бормочу я, отправляя в рот очередного мармеладного червяка. Однако зрительный контакт не прерывается, а губы остаются плотно сжатыми.

Он слегка отстраняется.

— Правда ничего не расскажешь?

Я качаю головой.

— Это... — Маттео осекается на полуслове. Выпрямляется, испытующе меня разглядывая. — Обычно достаточно задать один-единственный вопрос, и тебя уже не остановить. Кажется, сегодня я произнес больше, чем ты, а это... — он делает паузу и озадаченно моргает. — Ты заболела?

От искреннего беспокойства желудок сводит.

— Не заболела, просто теперь я в курсе, в какой октаве звучит мой голос, — чеканю в ответ, безуспешно пытаясь скрыть прорвавшуюся горечь.

— В октаве?