Маттео: Только попробуй, и я куплю его исключительно ради того, чтобы запустить тебе в лицо

Маттео: И не вздумай брать меня на слабо, Маттео я уже пригрозила тем же самым

Маттео: Кстати о нем: скажи ЗОЖнику, пусть сворачивает лавочку и везет меня домой!

Эллингтон: Без шансов, сестренка

Эллингтон: Ты совсем одичала в четырех стенах, словно подвальная крыса, тебе необходимо солнце

Маттео: Жестоко

Маттео: Предпочитаю называть это периодом зимней спячки

Веду ли я себя как редкостная стерва?

Безусловно.

Наскребла ли хоть каплю желания взять себя в руки и перестать ею быть?

Вот уж нет.

С самого начала похода я не сказала Маттео ни единого слова. Поведение не просто раздражающее – оно уверенно скатывается в истерику капризного трехлетки. Но в глубине души я прекрасно понимаю, что вылазка пойдет на пользу, и именно от этого бешусь сильнее.

Я не готова.

Не готова вылезать из норы, в которую забилась, не готова взглянуть в лицо собственным чувствам, и уж тем более не готова отстраивать жизнь заново. Не изменился один лишь брат; все остальное рухнуло, и мне до чертиков страшно.

Поэтому и срываюсь на Маттео. Впрочем, не знай я его так хорошо, могла бы поклясться, что он совершенно не против. Разве что раздражается каждый раз, когда в него летит очередная ветка. Именно так я реагирую на любые его попытки заговорить.

Как, например, сейчас.

— Тебе случайно не...

Очередная мелкая ветка отскакивает от его головы.

Маттео как вкопанный замирает, резко разворачиваясь всем корпусом и упирая руки в бока. Футболку он стянул еще минут десять назад, так что поза лишь сильнее приковывает взгляд к рельефным кубикам на его животе, пока парень сквозь зубы чеканит:

— Хватит. Кидать. В меня. Ветки.

Несмотря на его резкий тон, я при всем желании не могу заставить себя поднять глаза. И даже разозлиться на собственную слабость не получается. Маттео настолько красив, что отвести взгляд было бы не под силу даже монахине.

Подозреваю, раздеваясь по пояс, он отлично осознавал, какой эффект это произведет.

Вот же говнюк. Чертовски привлекательный мерзавец.

Я надменно вздергиваю нос.

— Нет.

— Что ты творишь?

— Спорю.

— Это я заметил. Не пойму только одного: к чему все это, — бессильно опускает руки Маттео, и на лице проступает выражение абсолютного смирения. — Неужели тебе настолько невыносимо? Мы же раньше постоянно ходили в походы.

Острый укол вины пронзает насквозь, заставляя упрямо вздернутый подбородок медленно опуститься. Никогда прежде я не видела Маттео настолько откровенным, никогда его чувства не читались так легко, и разница лишь в одном: он позволяет мне их увидеть. С тяжелым вздохом я потираю переносицу.

— Нет, конечно же, нет. Просто...

Маттео терпеливо ждет, позволяя хоть немного распутать клубок мыслей.

С шумным выдохом я замечаю неподалеку поваленное дерево. Опускаюсь на ствол, достаю из рюкзака воду и официально объявляю привал.

Я стягиваю резинку и заново собираю волосы в хвост – лишь бы хоть чем-то занять руки. Кожей чувствую его выжидающий взгляд и прекрасно понимаю: он не отстанет. Сколько бы времени ни понадобилось, Маттео дождется. Во всем, что касается меня, у него поистине ангельское терпение.

— Наверное, звучит жалко, — с очередным тяжелым вздохом наконец признаюсь я.

— Я никогда не стану тебя осуждать, Птичка. Сама знаешь.

Я прикусываю нижнюю губу. Представляете, каково изливать душу о летящей под откос дерьмовой жизни человеку, у которого все получается идеально? Настоящая пытка.

— Я устала, — с губ срывается невеселый смешок. — Чертовски устала, причем постоянно. Почистить зубы? Сходить в ванную? Приготовить поесть? А от одних лишь мыслей о новом резюме и поиске работы начинает тошнить. Устала, устала, устала, устала. Даже мамин голос вызывает такую тоску, что ломит кости, — развожу я руками и честно признаюсь. — Я настолько вымотана, что просто устала быть вымотанной.

Маттео опускается передо мной на корточки, расслабленно положив руки на колени.

— У тебя депрессия, Птичка?

Вопрос звучит настолько бережно, что от неожиданности начинает щипать в глазах, а горло сжимает спазмом – верные предвестники скорых слез.

Одна слезинка все-таки вырывается на волю и скользит по щеке, но я тут же торопливо ее смахиваю. Даже когда кажется, что я выплакала все до последней капли, организм непостижимым образом продолжает вырабатывать новые слезы.

— Не знаю. Может быть? Я никогда не сталкивалась с депрессией, так что понятия не имею, каково это.

Маттео склоняет голову набок, и голос звучит еще мягче, чем прежде.

— Думаю, ощущается ровно так, как ты описала.

Я досадливо фыркаю, шумно выдувая воздух сквозь губы.

— Что ж... хреново.

Маттео медленно кивает, не сводя с меня пристального взгляда.

— Дело ведь не только в расставании, да?