Это такой сложный клубок чувств, что мне самой трудно облечь его в слова. Всё просто и одновременно невыносимо сложно.

Через несколько секунд Аполлон кивает. — Я понял. Прости.

— Тебе не за что извиняться.

— Сегодня ты не должна думать обо мне, о моём чувстве вины или о том, как меня утешить. Ты должна думать о себе, о нём, о своей матери…

— Это я начала этот разговор, потому что сама хотела, Аполлон. Этот день — о Тиме и обо всех людях рядом с ним, которым сейчас больно. Он не принадлежит только мне и маме. Он наш.

Два ярких зелёных глаза изучают меня, будто я — какое-то невероятное научное явление, которого мир ещё никогда не видел. — Как у тебя получается быть такой невероятной? Такой взрослой? Такой сильной и при этом такой чуткой?

Я едва улыбаюсь. — Пообещай мне то же, что пообещал Герми.

— Зная моего брата, он вполне мог пообещать тебе клубничные презервативы с блёстками. Придётся уточнить.

Он снова заставляет меня улыбнуться. — Пообещай, что не уйдёшь. Что у нас будет столько времени, сколько мы захотим. Мне нужны Гермес и ты больше, чем кто-либо ещё на этой планете. Мне нужно…

Он заставляет меня замолчать поцелуем. Его мягкие тонкие губы врезаются в мои. Он целует меня с той же осторожностью, с какой держат в руках хрустальную вещь стоимостью в миллионы.

Аполлон на вкус — всё правильное, что есть в этом мире. Всё, что я люблю.

Первым отстраняется он и тяжело дышит мне в губы, пытаясь отдышаться.

— У тебя не будет ни одного грустного дня, Лав, — шепчет он хриплым, полным любви голосом. — Таких дней в твоей жизни просто не будет. Может, будут дни дождя и гроз, конечно, но даже в них ты будешь счастлива. Я обещаю тебе все счастливые дни, какие только существуют, — от сегодняшнего и до самого конца.

Сегодня я вообще не способна перестать плакать. Неважно, от боли или от счастья.

Он окончательно добивает меня, проводя большим пальцем по моей щеке и даря мне маленькую улыбку. У уголка губ появляется ямочка.

— Ты останешься со мной?

— На всё время мира, если захочешь.

— Оно у нас правда есть?

Аполлон поднимает лицо к небу над нами — ясному голубому, лишь кое-где тронутому пушистыми облаками. — Кто-то там, наверху, подарил его нам. И я всегда буду благодарен ему за этот подарок.

Я продолжаю смотреть на него, пока он смотрит в небо, и больше не могу произнести ни слова. Лёгкий ветер шевелит его длинные каштановые волосы, а утренний свет будто решил освещать только прекрасного парня передо мной. Он похож на ангела — огромного, красивого, с самыми нежными и печальными глазами на свете.

Я не знаю, как буду жить дальше без брата. Не знаю, как проживу всю оставшуюся жизнь без него, но знаю, что мне не придётся выяснять это в одиночку. И это уже достаточно веская причина вытереть слёзы и продолжать играть, любить, жить, чувствовать боль — и делать её точкой, от которой можно идти дальше.

Глава 70. ПОСЛЕДНИЙ РАЗ, КОГДА НАМ ПРИШЛОСЬ БЫТЬ ХРАБРЫМИ

Во многих малых мифах Гермес — бог, который оберегает новорождённых, выводит на дорогу заблудившихся и утешает самых беззащитных.

Лав

Когда Гермес Лайвли пишет что-нибудь в общий семейный чат, в котором теперь состою и я, стоит насторожиться. В лучшем случае это просто его селфи с какой-нибудь дурацкой рожицей; в худшем — он назначает тебе встречу в каком-то месте и сообщает, что, если ты не явишься, он лично притащит тебя туда за волосы.

Сегодня наш последний день в Греции. Мы провели здесь ещё две недели. Ребята почти двадцать дней жили в отеле, а Гермес с Аполлоном тем временем наполняли наш дом едой, смехом и заботой.

Мама была поражена тем, сколько любви нам подарили Лайвли. Все до единого приходили навещать нас, забавно теснились в гостиной и слушали, как я играю. Мы ни разу не оставались одни.

Утро моей мамы теперь состояло из долгих прогулок в компании Хейвен, Хелл, Геры, Тейи и Афины. Девушки выводили её подышать свежим воздухом, и, хотя сама она почти не разговаривала, домой возвращалась с улыбкой, от которой у меня сжималось сердце.

Мы с Гермесом каждую ночь после ужина смотрели на звёзды. И не уходили, пока не находили две особенно близкие друг к другу светящиеся точки — настолько близкие, что могли представить, будто это и правда наши брат и сестра, Дейзи и Тимми. Гермес откровенно рассказывал мне о своём горе, надеясь, что это поможет пережить моё. Он плакал у меня в объятиях, а я — у него. Мы поддерживали друг друга. Когда один падал, второй ставил его на ноги, и наоборот.

Не раз я думала о том, что Тимос не колебался, решаясь на жертву, ещё и потому, что знал, с кем меня оставляет: с новым братом, у которого светлые-светлые кудри, и с мужчиной, который любит меня сильнее самого себя. А ещё — с обретённой семьёй, которая ни на секунду не сомневается, когда нужно быть рядом со мной.