И те голубые глаза, полные света и доброты, которые бесстыдно его разглядывали.

Она была ангелом.

И одновременно — маленьким вредным демоном, который сиганул с балкона, лишь бы его уволили.

Третье и последнее воспоминание было о Лайвли, которые к тому времени стали для него второй семьёй.

Он вновь пережил ужин, который Аполлон приготовил в своём зале, и тот час чистой беззаботности и покоя, который они позволили себе.

Наконец-то все вместе, впервые за столько времени.

И тогда Тимос поклялся себе, что сделает для них всё.

Спасёт каждого.

От первого до последнего.

Никто не умрёт.

Если потребуется, он отдаст жизнь за эту операцию — не только потому, что был агентом ЦРУ и это был его долг, но потому, что любил каждого человека в той комнате.

Гермес занял в его сердце особенно много места.

Дерзость и неуёмность были его главными чертами; неудержимый, он расталкивал всех локтями и пробирался вперёд, пока не занимал всё свободное пространство в сердце любого, кто оказывался рядом.

Когда Тимос поднял ноги с клетки, к которой был прикован, он думал именно о них.

Думал о том, сколько жизни успел прожить — с её тёмными мгновениями и самыми светлыми.

Тимос никогда не хотел умирать.

Он не был неблагодарен жизни. Напротив: сколько бы злости в нём ни было, он всё равно продолжал идти вперёд с высоко поднятой головой.

Он ни на секунду не пожалел, что остался в хранилище.

Точно так же, как принял бы ту пулю вместо Афродиты, окажись он на крыше в ту ночь, он принял бы на себя всё зло этого мира вместо Гермеса и любого другого из своих братьев.

Бомба взорвалась, как и было обещано, уничтожив всё хранилище Пандоры и сравняв с землёй последнюю жестокую игру Титанов, поставив точку в этой греческой трагедии.

Трудно определить, когда именно произошло то, о чём будет рассказано дальше.

Нельзя сказать, случилось ли это за миг до смерти или уже после неё.

Невозможно понять, была ли это галлюцинация, рождённая человеческим страхом, или что-то настоящее — надежда на то, что в конце всего действительно что-то есть.

Каково бы ни было объяснение, Тимос увидел пустоту.

Непроницаемую тьму.

Полную противоположность тому ослепительному свету, о котором так любят говорить, когда речь заходит о смерти.

А потом эта тьма начала заполняться светящимися точками.

Он почувствовал, как чьи-то губы мягко касаются его скулы там, где была вытатуирована «X».

Его отец.

Ощущение тут же исчезло, а перед ним возникло лицо.

Знакомые голубые глаза.

Очень светлые волосы — но короткие, до плеч, как ей всегда хотелось и как ей всегда запрещали их стричь.

Маргаритка, застрявшая между прядями.

Улыбка, полная любви.

И тогда наступил покой.

Тот самый, который ощущаешь в детстве, когда ждёшь родителей после школы, а они всё не приходят.

Смотришь, как одноклассники уходят, держась за чью-то руку, и начинаешь думать, что родители про тебя забыли.

А потом они появляются.

Бегут к тебе запыхавшиеся, извиняются за опоздание.

Подхватывают на руки, обнимают и уносят домой.

Вот и он почувствовал такое же облегчение.

Уверенность, которая приходит, когда кто-то всё-таки приходит за тобой.

Берёт на руки.

Вытирает слёзы.

И ведёт домой.

Он был дома.

Неважно, была ли это всего лишь галлюцинация, созданная мозгом, чтобы сделать последние мгновения менее страшными, или настоящая встреча после того, как всё закончилось.

И кто знает, заметил ли кто-нибудь той ночью, как ярко светили звёзды.

Маленькие светящиеся точки, указывающие ему дорогу домой.

Тим ответил на её улыбку и прошептал Афродите:

— Привет, любовь моя. Остальные тоже передают тебе привет, знаешь?

 

Глава 69. НАЧАЛО ВСЕГО ВРЕМЕНИ МИРА

 

Надежда — единственное, что осталось в ящике Пандоры, — продолжает быть рядом с людьми даже в самые тёмные времена.

Лав

Когда я выхожу из внедорожника, не отрываю глаз от асфальта под ногами. На мне чёрные туфли на каблуках, которые ужасно жмут, и такого же цвета костюм, сидящий слишком тесно.

А может, всё просто кажется таким неудобным, потому что именно в этой одежде я пришла на похороны брата.

Я помогаю выйти и маме, Эльпиде, подставляя ей руку. У неё тёмные круги под глазами и болезненно-бледная кожа; последние три дня мне приходилось буквально заставлять её есть, а когда наконец удалось поднять с постели, я сама её вымыла.

Над нами ясное небо, и я на несколько секунд задерживаю взгляд на его чистой голубизне. У крыши церкви впереди висит одно-единственное облако.