Военные несут его к алтарю. Сверху лежит флаг Соединённых Штатов Америки, почти полностью закрывающий белое дерево.

Первым говорит командир последней операции, Адам Коннелли.

Я почти не вслушиваюсь.

Обычные фразы, которые звучат на похоронах агентов. Хвалят службу, мужество, преданность делу. Я смотрю, как он шевелит губами, рассказывая, каким хорошим человеком был Тимос, насколько ценным агентом оставался для подразделения, как смело пожертвовал собой ради гражданских и отдал жизнь работе, которую ему поручили.

Я не двигаюсь.

Только моргаю и слежу, чтобы продолжать дышать.

Не слушаю службу.

Не слушаю слова священника и его молитвы.

Следовало бы, но всё кажется настолько нереальным, что, может быть, если я просто буду это игнорировать, окажется, будто ничего не происходило.

Я уже бывала на похоронах коллег, погибших при исполнении.

Плакала от горя, и каждый раз это сильно меня задевало.

Но сегодня…

Сегодня всё иначе.

Мы говорим о моём Тимми.

О моём старшем брате.

Когда Гермес наклоняется ко мне, я вздрагиваю. Медленно замечаю, что все взгляды обращены именно на меня. Священник у алтаря смотрит с мягкой, ободряющей улыбкой. Прочищает горло и повторяет фразу, которую я, видимо, пропустила.

— Сестра Агапи сыграет кое-что для Тимоса.

Точно.

Гермес и Аполлон отодвигаются, давая мне пройти.

Стук моих каблуков разносится по церкви, пока я иду к пианино, стоящему прямо напротив нашего ряда, слева.

Меня спрашивали, хочу ли я произнести речь о брате.

Я не смогла.

Знала, что не сумею.

И точно так же знала, что Тим предпочёл бы, чтобы вместо слов я сыграла для него.

— Сейчас я сыграю композицию, которую написала для брата ещё ребёнком. После смерти папы я бросила музыку и пианино. Я обещала Тиму, что однажды снова для него сыграю… Вот мы и здесь. Надеюсь, это всё равно считается. И что он услышит.

Глаза наполняются слезами.

Я быстро проглатываю их.

— Она называется «Песня Тимми».

Глубоко вдыхаю.

Потом ещё раз.

Подношу руки к клавиатуре и держу их там, в воздухе.

Подушечки пальцев едва касаются белой поверхности, и стоит мне опустить указательный палец, чтобы взять первую ноту, как через меня будто проходит электрический разряд.

Я резко отдёргиваю руку.

Как от боли.

Никто не произносит ни слова, но я чувствую на себе взгляды всех присутствующих.

Осознание случившегося снова обрушивается на меня и выбивает воздух из лёгких.

Внезапно я больше не помню нот единственной сонаты, которую написала за всю жизнь.

Самой важной.

Поднимаю голову к скамьям, и мой взгляд встречается с глазами мамы, Гермеса и Аполлона — тех, кто сидит ближе всего.

Кажется, они понимают.

Оба Лайвли одновременно поднимаются и подходят ко мне, не устраивая из этого никакого представления.

Аполлон встаёт у меня за спиной.

Гермес занимает свободное место на банкетке.

— Лав, — шепчет последний.

— Не знаю, смогу ли.

— Мы с тобой, — настаивает он, и два голубых, как море, глаза приковывают меня к месту, внезапно наполняя спокойствием. — Мы все здесь, рядом. Тебе нужно время? Подождём. Не хочешь играть? Проводим обратно на место. Хочешь сыграть ужасно, потому что ты разбита? Всё равно будем аплодировать. Просто знай: что бы ты ни выбрала, ты не одна.

Я так сильно люблю этого парня, что словами не объяснить. Внутри поднимается глубокая благодарность. И не только за то, что он сейчас сказал. Я благодарна ему за то, что он вообще существует, что он здесь со мной и все эти дни терпеливо принимал моё молчание.

В нём так много от Афродиты. Когда я думала, что потеряла подругу, я познакомилась с её близнецом, который заполнил огромную часть пустоты, оставшейся после неё.

Может быть — только может быть — и я сумею заполнить пустоту, которую оставляет после себя мой брат. Может, единственный способ принять это и хоть немного уменьшить боль — праздновать его жизнь.

Последний толчок даёт рука Аполлона, которая ложится мне на плечо и слегка сжимает. Тепло мгновенно растекается по телу, и я закрываю глаза, чтобы хотя бы немного им насладиться, несмотря на то что все ждут.

— Дыши, — шепчет он. — А потом очаруй их всех своим даром.

Мои пальцы начинают летать по клавишам. Каждая нота словно по волшебству напоминает следующую, хотя всего несколько мгновений назад я была уверена, что забыла всё. Мелодия, которую я сочинила ребёнком, разносится по церкви и возвращает мне те же чувства, что я испытывала много лет назад.

Пока играю, мне нравится представлять его рядом с папой, который целует его в скулу — туда, где у Тимоса вытатуирована «X» в память именно об этом жесте любви.

Мне нравится представлять его вместе с Дейзи — снова вдвоём, смеющихся над жестокой жизнью, которая решила разлучить их раньше срока.