Он фыркает, изображая раздражение, и толкает меня назад, уперев ладонь мне в грудь.

— Я отложил ещё сто долларов на имплант, — рассказывает он спустя несколько секунд.

— Всё ближе к цели.

Ненавижу, что не могу ему помочь. Ненавижу, что не могу просто дать ему нужные деньги. Но знаю: он воспримет это как милостыню, а я не хочу ставить его в неловкое положение. С самого начала он ясно сказал, что копит на операцию сам, и я знаю, что не хочет ничьего вмешательства.

Опираясь на локоть, подпираю лицо ладонью и внимательно его изучаю. Сейчас я задам вопрос, который задаю ему каждый день с тех пор, как мы покинули Олимп.

— Как ты?

Для него всё случившееся стало тяжёлым ударом. Мы, Лайвли, толстокожие: нас всю жизнь тренировали подобные безумства, а последний год с лишним мы почти без перерыва живём под давлением.

Локи к этому не привык. И дважды едва не умер. Лав и остальные агенты ЦРУ посоветовали ему пройти терапию, не недооценивать эмоциональные последствия всего пережитого.

Вообще-то, терапию теперь проходим мы все.

— Иногда мне всё ещё снится то место. Снятся эти проклятые треугольники и чёртовы цифры.

Я знаю. Иногда мы спим вместе, и я чувствую, как он просыпается посреди ночи, тяжело дыша.

— Прости, — добавляет он.

Я вскидываю бровь.

— За что?

«Потому что каждый день с тех пор, как мы вернулись, твоя семья видит вместо Тимоса меня. Видит меня — человека, который для них никто, — а не того, кто помогал вам все эти месяцы».

Его слова застают меня врасплох. Прежде всего из-за боли, которую я в них слышу, из-за искренности, с которой он мне это говорит. А потом потому, что это неправда.

— Могу тебя заверить, они рады видеть и тебя, — шепчу я. — Они были привязаны к Тиму, но это не значит, что они злятся из-за того, что ты остался жив.

И это правда. Иногда они приходят со мной на матчи и болеют не менее яростно, чем я. Арес с почти достойной восхищения самоотдачей и нецензурностью оскорбляет соперников, когда те фолят. Хейвен всегда первой — вместе со мной — вскакивает на ноги, когда мяч залетает в корзину. Хайдес сдержаннее: молча наблюдает с лёгкой улыбкой на губах. Лиам орёт и подпрыгивает, хотя до сих пор толком не разобрался в правилах игры.

Больше мы ничего не говорим. Тишина пропитана тоской и лёгкой грустью, которая не всегда причиняет боль. Иногда грусть необходима, и нужно терпеливо принять её и оставаться с ней до тех пор, пока она сама не будет готова тебя отпустить.

— Думаю, время пришло, — говорю я спустя бесконечные минуты, опускаясь на колени на блестящий паркет.

Я снимаю футболку «Бульдогов», и глаза Локи слегка расширяются. Он приоткрывает рот.

— Прямо здесь, на баскетбольной площадке? Ладно… довольно адреналиново, должен признать.

Он начинает расстёгивать молнию толстовки.

Я расхохатываюсь и останавливаю его.

— Нет, нет, нет. Я бы не отказался, но речь не об этом.

Локи одаривает меня озорной ухмылкой, которая тут же сменяется любопытством, когда я поворачиваюсь к нему боком.

На правой стороне рёбер у меня новая татуировка. Она всё ещё закрыта прозрачной защитной плёнкой — я сделал её всего несколько часов назад, — но надпись прекрасно видна. Простой шрифт, заглавные буквы.

МЫ БУДЕМ СМЕЯТЬСЯ НАД ЗОЛОТЫМИ БАБОЧКАМИ.

Локи знает историю этой фразы Шекспира. Я рассказал ему однажды вечером вроде этого, когда мы лежали на полу баскетбольной площадки, словно в мире не существовало тысячи более удобных мест. Я рассказал, что она значила для Шекспира и его героев. И рассказал, что она значит для меня и Афродиты.

Мы будем смеяться над золотыми бабочками. Будем смеяться над болью. Будем смеяться над мимолётным и суетным. Будем смеяться над страданием. До слёз.

Потому что я отказываюсь плакать только из-за грустного и смеяться только над хорошим. Я отказываюсь раскладывать свои эмоции по отдельным ящикам, поэтому буду смеяться над болью и плакать от радости. Буду смеяться от радости и плакать от боли.

Я буду смеяться, когда мне будет не хватать сестры.

А иногда буду и плакать.

Именно так я хочу прожить свою жизнь.

Чувствуя всё до самого конца.

Локи смотрит на чёрную надпись с лёгкой улыбкой, протягивает руку и касается её кончиками пальцев.

— Она прекрасна.

— Спасибо, потому что никаких отрицательных отзывов я всё равно не принимал бы.

Он наклоняется и оставляет поцелуй у меня на боку. Прикосновение его мягких губ к коже посылает по телу приятную дрожь, и руки покрываются мурашками.

Я хватаю его за ткань толстовки и подтягиваю выше, чтобы наши лица оказались напротив друг друга.

— Кстати, насчёт того твоего недоразумения минуту назад…

Я ещё не успеваю добраться до его губ, как нас окликает чей-то голос:

— Блэкфорд и Лайвли, сколько раз мне ещё заставать вас за поцелуями в моём спортзале и напоминать, что трахаться здесь нельзя?