Мне нравится представлять его с ребёнком на руках — с сыном, о существовании которого он даже не успел узнать.

Мне нравится представлять его счастливым, где бы он ни был и что бы ни существовало после смерти.

В итоге я играю сонату дважды. Не знаю, как это происходит, но стоит мне закончить последней нотой, как пальцы сами снова начинают с начала.

И именно на последних тактах это случается.

Через витраж слева пробивается яркий луч света, проходит сквозь разноцветное стекло и падает прямо на тыльную сторону моей правой руки, освещая «X» на запястье.

Я не верю в совпадения.

И этот солнечный луч ощущается как поцелуй от папы и моего старшего брата.

Перед смертью Тим попросил Аполлона передать мне, что ему жаль, что он не успел попрощаться. Думаю, этот луч света и есть его прощание.

В конце концов он сдержал обещание и всё исправил.

Когда присутствующие начинают аплодировать, поддерживая меня, я даже не пытаюсь сдержать слёзы — они текут всё сильнее. Но вкус у них уже не горький, не как у боли.

Скорее, как у облегчения.

Я возвращаюсь на место, всё так же под сопровождением братьев Лайвли, которые подарили мне две самые важные вещи на свете: дружбу и любовь.

Стоит мне сесть, мама обнимает меня и шепчет, что я была великолепна. Когда я оборачиваюсь к остальным, вся семья улыбается мне: у кого-то блестят глаза, у кого-то на губах печальная улыбка.

Замечаю, что Арес рыдает, пытаясь спрятаться за Посейдоном, и заявляет:

— Простите, я слишком чувствительная душа.

У меня вырывается искренняя улыбка.

Особенно когда я вижу у него на коленях переноску, а внутри — Тринадцать, чёрный котёнок, которого он приютил и оставил в квартире Тимоса.

После окончания службы гроб выносят наружу и устанавливают на площади перед церковью. Немногочисленные гости располагаются на ступенях, а пятеро военных дают три залпа холостыми в небо — почесть, положенную агентам, погибшим при исполнении.

Флаг снимают с гроба, складывают и передают маме.

— От имени президента Соединённых Штатов, разведывательного сообщества и, в частности, Центра миссий по Европе и Евразии, а также от имени благодарной нации мы вручаем вам этот флаг в знак признания службы Тимоса Лиакоса.

Мы идём за гробом до кладбища, где для него отвели место рядом с нишей нашего отца.

Меня никто не оставляет ни на секунду.

Аполлон и Гермес — два моих ангела-хранителя.

Первый ведёт маму под руку, второй остаётся рядом со мной в первом ряду.

Остальные стоят позади, и я чувствую их присутствие так, словно каждый из них держит меня в объятиях.

Не знаю, сколько проходит времени, но в какой-то момент мне кажется, будто я выныриваю из глубокого транса, и я поворачиваюсь к Герму в поисках помощи.

— Поедем домой? — предлагает он. — У нас кое-что для тебя есть.

ЦРУ выделило нам три внедорожника, чтобы мы распределились между ними.

По дороге к нашему маленькому скромному дому почти никто не разговаривает. Аполлон спрашивает маму, как она себя чувствует и не хочет ли, чтобы по возвращении он что-нибудь ей приготовил — хотя бы ромашковый чай.

Она благодарит его и улыбается с такой нежностью, что у меня сжимается сердце.

Когда мы приезжаем и входим внутрь, от увиденного у меня пропускает удар сердце.

Это не наша привычная гостиная.

Она кажется ещё меньше обычного, потому что всё свободное пространство занимает пианино.

То самое.

То, на котором я играла в детстве.

То, которое нам пришлось продать, когда папа заболел и денег в семье перестало хватать.

Пианино, на котором я училась.

На котором сочинила песню для Тима.

Воспоминания обрушиваются на меня разом.

Воскресные дни после обеда, когда я играла для семьи, а они хлопали как безумные, будто сидели в театральном зале.

Уже тогда оно было подержанным и довольно старым.

Сейчас… что ж, выглядит ещё хуже.

Но я не променяла бы его ни на самое дорогое и новое пианино в мире.

Гермес указывает на него с улыбкой.

— Мы выкупили его обратно. Было нелегко, но… Это последнее, о чём попросил Тим перед тем, как мы расстались. Дал имя человека и велел найти пианино. Так что… вот. Это его подарок тебе.

Мама снова плачет, и Аполлон тут же обнимает её за плечи, прижимая к себе тепло и крепко — он, который всегда сторонился любых проявлений нежности.

Не знаю, сошла ли я с ума.

Не знаю, покажется ли то, что я сейчас сделаю, безумием, но…

Я подхожу к своему старому пианино, сажусь на банкетку и кладу щёку на его гладкую прохладную поверхность.

Кладу туда же обе ладони, будто обнимаю его.

Будто это прикосновение может вернуть мне ещё больше счастливых воспоминаний и стереть последние несколько дней.

— Спасибо, — шепчу сорванным голосом.

— Иди сюда, Любовь, — велит Гермес, распахивая руки в ожидании объятия, которого, если честно, я сама хочу не меньше.