Перевожу взгляд — и вижу их. Там, у входа, наверху лестницы, ведущей к деревянным дверям. Гермес и Аполлон ждут меня в пиджаках, брюках и галстуках. У одного волосы распущены и убраны за уши, у второго — привычный беспорядок из кудрей.

Они тут же спешат навстречу.

— Мы сами, Лав. Не напрягайся, — говорит Гермес. — Доброе утро, госпожа. Можно?

К маме он обращается по-гречески.

Она несколько секунд смотрит на них широко распахнутыми глазами, потом отпускает мою руку и опирается сразу на обоих братьев. Они помогают ей подняться по ступеням, а я иду следом.

Аполлон отпускает её только затем, чтобы придержать двери и пропустить нас. Закрыв их, он идёт за мной. Я чувствую, как его высокая фигура возвышается у меня за спиной — защитный ангел, от которого исходит тепло и поддержка. Даже когда между нами есть расстояние, я всё равно ощущаю его объятия, надёжные и крепкие.

Я замираю, увидев, что творится впереди.

Они уже все здесь.

Лайвли, Лиам, Локи, Хелл и Эрос.

Аполлон подходит ближе.

— Мы подумали, что ты приедешь раньше. Не хотели, чтобы ты хоть секунду была одна.

За последние дни я выплакала столько слёз, что сложно поверить, будто в моём теле вообще осталась жидкость. Но та, что сейчас скатывается по щеке, — не от боли.

От благодарности.

Мы идём к первому ряду скамеек, предназначенному для ближайших родственников. Гермес усаживает маму, а я устраиваюсь рядом. Остальные молча занимают места позади нас.

Прежде чем Гермес и Аполлон уходят к ним, я останавливаю обоих.

— Можете сесть здесь, со мной?

— Я надеялся, что ты попросишь, — шепчет Аполлон.

Стоит почувствовать его тело рядом, и мне достаётся секунда чистого, прохладного облегчения. Щедрый глоток кислорода.

Мама тихо зовёт меня и кивает на двух Лайвли рядом.

— Это те двое, ради которых Тимми отдал жизнь, — подтверждаю я. — Гермес и Аполлон.

Она кивает.

Ей рассказали всё, как произошло, и мама ни разу — ни единого мгновения — не обвинила их. Она поняла поступок сына, оплакала его и не затаила ни капли злости на Лайвли, которым пришлось пройти через ту смертельную игру в хранилище.

Когда мы все встретились на пляже, ЦРУ уже переворачивало остров вверх дном. Врачи осматривали каждого, проверяя травмы и возможные последствия.

Когда я увидела, что они возвращаются и среди них есть Аполлон, я улыбнулась как идиотка. Решила, что они нашли лазейку, сумели обмануть Урана и победить.

А потом поняла, что не хватает моей половины.

Тимоса.

Его не было.

Аполлон начал качать головой с таким выражением лица, будто сам мог умереть передо мной от боли.

— Мы пытались его спасти.

Мне следовало сохранять профессионализм: я всё ещё находилась там как агент, операция ещё не была завершена.

Вместо этого я побежала.

Они сразу бросились следом, но не стали останавливать. Я пересекла пляж, нырнула между деревьями острова, потом пошла по дороге, которая, как нам подтвердили, вела к Пандоре. Добравшись до люка, я рухнула на колени и заплакала. Все встали вокруг меня, а Гермес первым опустился рядом и обнял.

Я кричала, пока горло не начало гореть, пока не стало не хватать воздуха.

Кричала имя брата.

Умоляла вернуть его мне.

Я тоже никогда не винила их, но говорить ни с кем не могла.

Единственным человеком, с которым я разговаривала, стал психолог, к которому меня фактически заставило ходить само ЦРУ. И, думаю, ходить к нему придётся ещё много лет.

Я вернулась в Ираклион, к маме, и заботилась о ней. По ночам, укладывая её, я ложилась рядом, поворачивалась спиной и молча плакала.

Аполлон и Гермес оставались со мной каждый день.

Они заняли комнату, которую мы делили с Тимосом, и улеглись на две слишком короткие для них кровати. Аполлон готовил, Гермес ходил за продуктами, следя, чтобы у нас ничего не заканчивалось, и ни разу не нарушая мамино горе.

Никто никогда не требовал от меня разговаривать с ними или объяснять, что я чувствую.

Даже когда я садилась с ними за стол и мы ели вместе.

Даже когда выходила во двор и устраивалась на сухой траве.

В такие моменты рядом ложился Гермес, не произнося ни слова.

Он ждал, пока заговорю я.

Пока сама не захочу.

Просто оставался рядом, словно говоря:

«Я здесь».

Они ушли только сегодня утром — забрать нарядную одежду, которую остальные привезли для них и оставили в гостинице.

Вся семья, до последнего человека, сняла номера здесь, в Ираклионе. Они были рядом, но держались на расстоянии, уважая моё горе.

Единственная, кого нет, — Рея. Её арестовали.

Она признала вину без единого возражения.

Я сделаю всё, что смогу, чтобы ей помочь, хотя положение почти безнадёжное.

По мере приближения начала службы приходят и другие люди.

Их немного. У Тимоса было не так много друзей — в основном солдаты и коллеги из ЦРУ.

Мы молча ждём, и когда церковные двери снова распахиваются, я знаю, что это она.

Его гроб.