На полках стояли металлические птицы с покрытыми эмалью перьями и глазами из драгоценных камней, а также шкатулки и какие-то устройства, назначения которых я не могла угадать. А между полками, словно украшения, висели шестерни всех размеров — от совсем крошечных до огромных, в мой рост.

А посреди комнаты на столе стояло то самое устройство, что я уже видела на портрете Астора — там он держал его в руках. Кольца из латуни и серебра, вложенные одно в другое, с выгравированными на них звездами и вставленными осколками хрусталя.

Удивительнее всего было то, что ничто здесь не тронули ни время, ни сырость. В отличие от лестницы, тут не было даже пыли. Металл не потускнел, на нем не было ни пятнышка ржавчины. Дерево не рассохлось, а ткани не тронула моль. Словно время здесь остановилось — так же, как остановились часы в моей спальне.

Я медленно шла вдоль полок, боясь прикоснуться к чему-либо.

Библиотекарь в Ланжерси рассказывал мне, что Астор Аламбер получил герцогский титул не за воинские подвиги, а за то, что женился на дочери его величества. Тогда это прозвучало так, будто мой предок всем обязан был лишь милости императора. Но человек, создавший всё это, явно был мастером. Великим мастером, как и говорила Рене.

Как бы обрадовался этой комнате папенька! Он и сам был неплохим артефактором и так любил всё старинное. Я представила, как он склонился бы над этими птицами со своими перемотанными проволокой очками и забыл бы и про обед, и про ужин, и про весь остальной мир. И у меня защипало глаза.

Он так и не нашел эту комнату. Вернее, он вовсе ее не искал.

А потом мне в голову пришла другая мысль. Что, если эти птицы были механическими? Я видела одну такую в императорском дворце — она крутила головой и махала крыльями. И ее показывали гостям как восхитительную диковинку.

Если это действительно так, то каждая из этих птиц может стоить больше, чем доход Ланжера за несколько месяцев. И если я продам хотя бы одну из них, то смогу оплатить и ремонт дома, и поездку в столицу, и разговоры с теми, кто предпочел молчать на суде.

На краю верстака лежала толстая книга в потемневшем кожаном переплете. На обложке был вытиснен волк с мечом и сферой. Я осторожно открыла ее.

Страницы были исписаны мелким почерком. И это был не современный язык. Астор писал еще на древнесильванийском. В пансионе мы изучали его, но совсем немного. Но первую строку я всё же разобрала, пусть и не без труда: «Тому из моей крови, кто вернется сюда с огнем».

— Эстель! Эстель, где же вы? — донесся до меня голос Кандиды. — Пора примерять платье! Рене уже всё приготовила!

Ох, нет! Мадемуазель Беркар не должна знать об этой комнате! Оставалось надеяться, что, заглянув в мою спальню и не обнаружив меня там, она не станет заглядывать еще и в шкаф.

Книгу я взяла с собой — оставить ее здесь было выше моих сил. Лампы гасли у меня за спиной одна за другой, а дверь затворилась сама, едва мы с Лютым вышли на лестницу. И задняя стенка шкафа тоже сама встала на место, как только я вернулась в спальню.

Я торопливо спрятала книгу под матрас и успела вытряхнуть из волос паутину, которую подцепила где-то на лестнице, прежде чем в дверь снова постучали.

Дорогие читатели! Сегодня и завтра действует скидка 35% на многие мои книги! Не пропустите!

Глава 42

На сей раз это оказалась не Кандида, а Рене — она осторожно, держа его на вытянутых руках, внесла в комнату мое бальное платье.

Оно было очень красивым — корсет украшен кружевом и вышивкой, а юбка, спадавшая тяжелыми складками, при изменении угла освещения, меняла свой цвет, становясь то светлее, то темнее. Но я смотрела на него со смешанными чувствами. Оно было остатком былой роскоши нашей семьи, осколком того прошлого, что безвозвратно разбилось.

В моей жизни было не так много балов. Я еще только начинала выходить в свет, когда отца арестовали. И тогда у меня были не только самые модные и красивые наряды, но и драгоценности, которые могли посоперничать с королевскими. Эти драгоценности сейчас, должно быть, носят Кэрол и Наоми.

На этом балу на мне будут только тонкая цепочка с кулоном, что когда-то принадлежали моей матери, и крохотные сережки. Но отсутствие дорогих украшений ничуть меня не смущало. Я всё равно Аламбер, представительница самого старого рода в этой провинции, и какая разница, что было на мне надето?

Рене не была обучена делать дамам прически, так что мне пришлось уложить волосы самой. Следовало признать, что вышло это у меня недурно, всё-таки годы учебы в пансионе мадам Бонсон не прошли даром.

Я была уже полностью готова к выезду, а Кандида еще не выходила из своей комнаты. Когда я сама заглянула туда, то увидела ее перед зеркалом с пуховкой и баночкой с рисовой пудрой в руках. А перед ней лежала россыпь шпилек. Бедняжка Рене силилась привести в порядок торчавшие во все стороны волосы мадемуазель Беркар, но получалось это у нее плохо.