— Месье, прошу вас! Никому из членов нашей семьи не дали возможности навестить его в тюрьме. И нам ничего не известно о тех месяцах, которые он там провел.

Его кустистые брови сошлись над переносицей. И ответил он не сразу.

— Зачем вам это знать, мадемуазель? Прошлое должно оставаться в прошлом. Лучшее, что вы можете сделать — это как можно скорее забыть о своем отце и начать всё с чистого листа.

Возможно, он дал такой совет из лучших побуждений, но я всё равно обиженно засопела.

— Я не собираюсь забывать своего отца, месье! Я не берусь судить, насколько он был виновен в том, за что его казнили, но я знала его гораздо дольше, чем те, кто выносил приговор. И я не знаю более доброго человека, чем он. Забыть — значит предать его, месье!

Слёзы уже застилали глаза, и лицо стоявшего в двух шагах от меня мужчины стало расплываться. Но я услышала, как он тяжело задышал.

— Поверьте, ваш отец не счел бы это предательством. Уверен, он сам сказал бы вам то же самое. Он хотел бы, чтобы вы продолжали жить дальше, не цепляясь за то, что уже случилось. Это не означает, что вы не должны больше любить его. Но чем реже вы будете произносить его имя вслух, тем будет лучше.

Я шмыгнула носом и вытерла слёзы. Он говорил это так, словно слышал эти слова от самого папеньки. Потому что тот наверняка сказал бы мне ровно то же самое.

— Вы разговаривали с ним? Да, месье? О, прошу вас, скажите! Я никому не передам наш разговор! И никогда более не подойду к вам! Просто скажите!

Снова возникла пауза. Мужчина явно принимал решение. И я поставила ведро на пол и умоляюще сложила руки.

— Да, я разговаривал с ним, — наконец, признал он. — Его камера была на том самом этаже, где находился мой пост. Это был четвертый этаж, мадемуазель. Оконце там было маленькое и располагалось довольно высоко. Но ежели встать на кровать, то из него можно было выглянуть. Его светлость говорил, что окно смотрело именно в ту сторону, где находился ваш дом.

Я снова всхлипнула. Папенька думал о нас! Даже в самые трудные минуты своей жизни он не переставал о нас думать!

Всхлип прозвучал слишком громко в той оглушающей тишине, что была в этой части здания, и я вздрогнула и зажала рот рукой. Если наш разговор прервут, я просто сойду с ума.

Но этот человек назвал моего отца «его светлость». Так не говорят о том, кого презирают. Быть может, он испытывал к папеньке хоть чуточку сочувствия.

— Был ли папенька в отчаянии? — тихо спросила я.

— Нет, мадемуазель, — голос стража вдруг потеплел. — Он проявлял поразительную стойкость духа. Поверьте, за то время, что я служил в Нестерии, я видел многих обреченных на казнь. И почти все они либо выли от страха и негодования, либо погружались в уныние и медленно сходили с ума. Но ваш отец был удивительно спокоен. Со всеми он был неизменно вежлив и никогда не требовал к себе особого отношения. Его единственной просьбой были книги. Даже в тюрьме он хотел читать.

О, память тут же подкинула мне картину, в которой папенька сидел в кресле у камина со старинным фолиантом в руках.

— Сам я человек не шибко ученый, — продолжал мужчина, — и никаких книг у меня не было, но офицеры из караула приносили ему какие-то книги, и те, надеюсь, хоть немного скрашивали ему долгие дни в мрачной камере. Зато я приносил ему свечи. Возможно, я поступал дурно, но я давал ему больше свечей, чем другим узникам — тем они были без особой надобности. А еще я часто разговаривал с ним, когда тюрьма запиралась на ночь, и часть стражи расходилась по домам. Вы сказали, что он был самым добрым человеком, какого вы знали. А я вам скажу, что он, должно быть, был и самым умным человеком на свете. Он так толково отвечал на все мои вопросы, что я только диву давался.

Я часто-часто закивала. Да, папенька очень многое знал и умел рассказать об этом так, что я, даже будучи ребенком, прекрасно его понимала.

— Я оставил службу в Нестерии сразу же после его казни, — голос привратника дрогнул, а глаза заблестели. — Я служил там много лет, и никогда не думал о том, что однажды мне станет там душно.

Я подошла к нему ближе и коснулась его руки — она тоже дрожала.

— Благодарю вас, месье! И за то, что помогали моему отцу. И за то, что рассказали мне сейчас о нём. Я никогда этого не забуду!

Он слабо улыбнулся, и сразу перестал казаться грозным.

— Я не сделал ничего особенного, мадемуазель. Но я рад, что был знаком с вашим отцом, пусть даже это знакомство и было недолгим. Есть люди, даже одна встреча с которыми привносит в жизнь дополнительный лучик света. Ваш отец был как раз таким.

Где-то далеко скрипнула дверь, и я поторопилась заговорить о другом.

— Я знаю, что ему не разрешали писать письма. Но, может быть, он говорил вам что-то о нас? Может быть, хотел что-то передать на словах?

Наверно, сейчас я обрадовалась бы даже самым банальным словам. Даже если бы я знала, что мужчина солгал.