Я не ответил, не сказал ни слова. Ее лицо блестело в свете фонарей, на глаза падала густая тень. Ее грудь вздымалась и опускалась, челюсть была плотно сжата, как у собаки, что не хочет отдавать мячик. Упрямая.

Она развернулась, ее туфли стучали по тротуару, и я наконец разглядел ее сгорбленные плечи.

— Петра, постой!

— Зачем? — ее голос был жестким. Промокшие пряди волос разметались по лицу, когда она обернулась, белое платье промокло и стало прозрачным. — Чтобы ты надо мной смеялся? Чтобы упивался горем от одного моего присутствия? Чтобы спустил на меня всех собак, когда мне понадобилось всего-то одно слово в подтверждение твоей верности?

— Верности? — слово сорвалось с моих губ, но остальные были куда более жестокими. — Ты хочешь поговорить о верности?

Она отшатнулась, будто я ударил ее этой фразой.

— А как насчет тебя, милая женушка? Что ты сделала для того, чтобы показать хоть каплю признательности за все, что я совершил ради тебя? Могу припомнить пару проявлений твоей благодарности. Первое — ты со всех ног умчалась из-за обеденного стола, устроила детские игры в нежном возрасте двадцати четырех лет! — рассмеявшись, я откинул с лица мокрые волосы и запрокинул голову в небо, моля о том, чтобы Господь не позволил мне говорить слишком долго. — Как насчет того, что ты впихнула меня во все неловкие ситуации, в какие только смогла? Ты хоть думала о том, как твои поступки влияют на меня?

— Я не…

— Нет! Нет, конечно, не думала. Потому что вне твоего мирка никого не существует. Ты не умеешь держаться в обществе, кричишь на хозяев вечера, и уверен, ты бы расплакалась, если бы я попросил тебя доесть овощи!

— Это не справедливо. Ты жесток!

— Капризное ты дитя. Как ты смеешь обвинять меня в недостатке верности, когда сама ничего не сделала, чтобы ее заслужить?

Горло горело, дыхание вдруг стало быстрым и тяжелым, будто я совершал какую-то работу, по крайней мере, эмоциональную.

— Я убивал ради тебя, — сглотнул я. — Я обещал, что ты будешь в безопасности. Разве этого недостаточно?

Петра замерла, и я не знал, слышала ли она хоть слово из сказанного мной.

В мире этого жадного, испорченного ребенка ничего не будет достаточно.

Надев промокшее пальто, я прошел мимо нее.

— Куда ты?

— Домой.

— Без меня?

— Реши сама.

Я почти дошел до угла квартала, как что-то резко ударило меня по затылку, а потом со стуком упало на тротуар.

Подняв руку, я потер голову и посмотрел на землю позади меня.

Элегантная туфелька цвета слоновой кости.

Поднимая взгляд на жену, я ждал, что она будет в ярости, учитывая, что она только что швырнула в меня туфлей, чтобы оскорбить. Я думал, что увижу нахмуренные брови, покрасневшее лицо и услышу еще оскорбления.

Ее дыхание сбилось, губы дрожали. Думаю, я видел такое выражение раньше. Покрасневшие глаза и руки, сжатые в кулаки так, что побелели костяшки. Это был образ ребенка, которого никогда не слушали в детстве и продолжали игнорировать во взрослой жизни. Хоть она и была меня старше, я чувствовал грусть, видя ее такой. К сожалению, я видел полного горькой ярости юного себя.

Это не оправдало в моих глазах ее проступков, но в тот момент я понял ее со всей ясностью.

— Я… — она сглотнула, рассмеялась над собой, подняла руки и тут же пораженно их уронила. — Я ненавижу тебя. Ненавижу то, как ты заставляешь меня себя чувствовать, ненавижу то, что ты меня не хочешь и то, как все тебя любят. Все. Никто не сомневается в тебе, не понимает тебя превратно. Все принимают тебя легко, без давления, и я это ненавижу.

— Проблема с тем, чтобы все тебя любили… — я поднял ее туфлю и в последний раз подошел, глядя, как она дрожит. Ее покрасневшие, возможно опухшие от слез глаза словно искали что-то. Она тряслась под моим взглядом, еще сильнее от того, что я позволил фразе повиснуть. Она правда считала мою жизнь такой легкой? Мне было ее жаль. — …в том, что ты жертвуешь тем, что на самом деле хочешь сказать, что хочешь сделать, постоянно. Ты становишься олицетворением того, что пытаешься изобразить, неспособным высказаться, существующим лишь для всеобщего обозрения. Предполагаю, что, будучи женщиной, ты отлично это понимаешь.

— Я устала. Устала от всего. Мне кажется, что единственная возможность быть с собой честной — стать невыносимо громкой.

— В этом я мог бы с тобой согласиться, — я встал на колени и протянул туфлю, в которую она неохотно опустила ногу. — Но ты не можешь постоянно идти в атаку. Некоторые узы сами тебя сковывают — дай им лопнуть и сможешь не обжечься.

— Единственная причина так себя вести в том, чтобы эти люди тебя приняли, — сказала она, ее слова были полны злобы. — То, что ты их усмирил не делает тебя одним из них, даже с моей помощью. Они — хищники, готовые обглодать тебя до костей, использовать все, что есть в тебе ради своей выгоды. Глупо угождать им, пока они жрут тебя заживо.