— Возможно. Но знание — сила, — я поднял на нее взгляд, — и когда играешь в шахматы, лучшая стратегия защиты — быть начеку. Сохраняя спокойствие, ты можешь менять окружение, а не нападать на него.

Она молчала, ярость наконец начала иссякать.

— Должно быть, ты думаешь, что я не знаком с играми твоих родителей, — сказал я уже мягче, все еще держа ее за лодыжку, — но, когда происходишь из низов, обычно хорошо это отрабатываешь. Я сказал бы, что ты куда более слепа к ним, чем я.

Тогда она тоже встала на колени, на оба, и посмотрела мне в глаза.

— Я тебя не ненавижу, — отказалась она от своих слов, звуча при этом как признающий вину ребенок. Ее руки сжимали вымокшую юбку.

— Я знаю, — мягко проговорил я. Теперь ей было трудно посмотреть мне в глаза.

Я коснулся ее лица, положил ладонь на холодную щеку. Когда она снова на меня посмотрела, уличные фонари осветили ее лицо тусклым светом. Капли дождя смешивались с ее слезами, глаза казались уставшими от той борьбы, что происходила в ее разуме. Она стала такой крошечной, будто ждала чего-то. Уменьшила всю свою жизнь.

— Ты — не мой враг, Петра, — наши губы были так близко. — Ты — моя жена.

Она порывисто подалась вперед, обвивая руками мою шею, и наши губы столкнулись. Я спрятал ее в объятиях. Я сжал в кулаки ее мокрую блузку и прижал Петру к себе так сильно, словно хотел соединиться с ней. Будто мы были двумя кусками сырой глины, слепленными вместе.

Я держал ее в руках, пока мы переводили дыхание, и положил ее голову себе на плечо, не переставая обнимать.

— Ты простудишься, если мы останемся здесь, — выдохнул я, держа ее тело так, будто она была куклой, тонкой и невесомой.

— Какая разница, я уже больная, — не знай я правды, мне показалось бы, что я слышал дрожащий смешок.

Может, тот вечер и был сплошной неудачей, но хотя бы он не был потрачен зря.

Глава 1 7

Артистка

— Так что с ней в итоге не так? — я не потрудилась посмотреть, скатывая кусочек красной глины в шар.

— Ее нужно промазать. Она не держит давление, жар откуда-то вырывается, — сказал Аркадий, покрывая куски кирпича жидким цементом. — Это ежегодная работа. Это нужно такой большой печи. Пока мы не закончим, я не смогу обжечь ни одну из новых статуй.

— Хорошо, — кивнула я так, будто отлично понимаю все подробности процесса. — Поэтому ты все время задерживаешься допоздна?

Устало усмехнувшись, он присел на лестницу отдохнуть. Вытер крепкие руки висящим на плече полотенцем. Возможно, дело было в моей ведомой гормонами женской натуре, но почему он был гораздо красивее, покрытый грязью и мокрый от пота?

— Петра?

— Мм? — моргнула я.

— Так и собираешься весь день играть с куском глины?

— А что, ты хочешь, чтобы я помогла тебе промазать печь? Ты же сам все время твердишь «Ничего тут не трогай», — я попыталась изобразить его строгий тон.

Покачав головой, он вздохнул и вернулся к работе, видимо поняв, что я была права.

В мастерской Аркадий был точно таким же, как за ее пределами — собранным, суровым и погруженным в свои задачи. Это не было жалобой, лишь признанием того, что он был таким, как есть.

В мастерской не было бардака, хотя так и могло показаться из-за обилия пыли и глины. Она была грязной, а не захламленной. В деревянных ящиках лежали разные расходные материалы, инструменты всех видов, даже разбитые сосуды, которые можно было отправить в ведро с остатками. Банки с глазурью, кисти и инструменты меньшего размера были сложены в ящиках подержанной картотеки.

— Ты волнуешься? — начала я, расплющивая глину пальцем и скатывая в подобие шара на ладони. — Насчет происков комиссара? На меня он найдет немногое помимо того, что ему уже известно благодаря близости к моему отцу.

— Волнуюсь ничуть не больше, чем раньше, — он не смотрел на меня, проводя по кирпичам заостренным шпателем. — В какой-то момент постоянные и резкие угрозы становятся бессмысленными.

— Откуда ты его знаешь? — ляпнула я, не подумав.

— В юности я был не особо законопослушным.

— А теперь, значит, ты такой?

Он иронично улыбнулся через плечо.

— А ты сегодня много шутишь. Тебе что-то подняло настроение?

— Скорее, ничего пока не вывело из себя. Продолжай со мной говорить и все вернется в норму, — я кинула свой глиняный шарик обратно в ведро с остатками.

Мгновение он смотрел на меня, будто был не уверен в том, что хочет сказать.

— Я был зол и полон ярости. Я не в полной мере осуждаю его за предыдущие наказания, — признал Аркадий, — но я вырос, по крайней мере достаточно, чтобы избавиться от опеки государства. Я оставался ребенком, которому с каждым месяцем все больше казалось, что мир его подвел. Это далеко не легко, приходится усваивать множество жестких уроков о жизни и самому разбираться с последствиями.

— То есть, он затаил злобу? Из-за ошибок юности?

Аркадий пожал плечами.