Мне хочется ощутить его за спиной. Его тепло, тяжесть, дыхание на своей шее.

Мой огромный плюшевый медведь.

Смертоносный и целиком мой.

— Пока нет, — отвечает он. — Мне нужно кое-что сделать.

С телефоном в руке он подходит к раздвижным стеклянным дверям, ведущим на балкон. На нем лишь черные боксеры. Его тело невозможно — высеченное из камня и принадлежащее мне, чтобы ему поклоняться.

Но в напряжении его плеч есть нечто, от чего сжимается моя грудь.

Что-то не так.

— Хочешь поговорить об этом? — мягко спрашиваю я, надеясь и молясь, чтобы он отказался, потому что сегодня я слишком устала нести еще одну тяжелую ношу.

— Пока нет, — отвечает он, оглядываясь на меня. — Но я расскажу. Отдыхай, Зоя.

Я беру телефон и проверяю сообщения из дома.

Ничего.

Почему мне больше никто не написал?

На них не похоже.

Я бесцельно листаю экран, позволяя голубоватому свету убаюкивать меня. Но все равно ощущаю напряжение, пульсирующее в комнате. Думаю о кодексе, которому он поклялся следовать. Возможно, его края начинают расползаться. Возможно, шепот уже пробрался в ряды его людей.

Я знаю, они мне не доверяют.

Наши семьи воюют, и в их глазах я враг.

Слава богу, Кинан сказал, что Россия вряд ли сможет забрать Шеймуса.

Хотя он сказалвряд ли …

А неневозможно .

Телефон Шеймуса вибрирует.

Снова.

И снова.

Он хмуро смотрит на экран, быстро двигая большим пальцем.

— Брэнсон, — бормочет он.

Я засыпаю под тихий гул голосов. Голос Шеймуса серьезный и резкий.

Не знаю, сколько я сплю.

Час?

Два?

Проснувшись, по чернильной темноте за окном понимаю, что сейчас глубокая ночь.

Он сидит рядом и осторожно трясет меня за плечо.

— Прости, что разбудил, малышка. Ты проснулась, любимая?

Я резко сажусь, сердце бешено колотится.

— Да.

— Мне позвонили, — тихо говорит он. — Нужно ехать. Мне неспокойно оставлять тебя здесь, дорогая. Ты помнишь, я говорил, что буду брать тебя с собой. Я доверяю своей семье, но не только они входят и выходят из этого дома.

— Ты хочешь взять меня с собой? — спрашиваю я, уже отбрасывая одеяло.

Я помню, как он говорил, что будет сопровождать меня везде.

Я твоя тень, твой чертов щит, твой мужчина для всего на свете.

Он колеблется.

— Я просто встречаюсь со своими людьми. У них новости. Отец хочет, чтобы я присутствовал.

Я киваю.

— Понимаю.

— Но да. Я хочу, чтобы ты была там.

Я быстро одеваюсь, а затем он протягивает мне пистолет.

— Вот. Возьми.

Сердце начинает биться еще сильнее.

— Конечно, — отвечаю я. — Но… зачем? Там ведь будут только твои люди?

Его лицо темнеет.

— Ты помнишь, что произошло в баре в России, дорогая?

Я медленно киваю.

Помню.

Он убил собственных людей… потому что не все они были ему верны.

— Верно, — шепчу я. — Поняла.

Мы спускаемся. Дом тихий, погруженный в тяжелый сон. Голоса, которые мы слышали раньше, исчезли, растворились в личных комнатах. Если кто-то и бодрствует, то никак себя не выдает.

Снаружи с работающими двигателями ждут две машины. Фары отбрасывают длинные тени на подъездную дорожку. Шеймус кивает мужчине, который открывает передо мной пассажирскую дверь, помогает сесть, а затем занимает водительское место.

— Ты помнишь правила, Зоя, — говорит Шеймус, когда мы трогаемся, бросая на меня резкий взгляд. — Молчи. Я не хочу слышать ни слова. Делай все, что я говорю. Сейчас не время, блядь, меня испытывать. Понятно? Это ради твоей безопасности.

— Да, — быстро отвечаю я. — Конечно. Я не стану тебя ослушиваться.

— Потому что ты преданная. И смелая, — говорит он. — А иногда преданные и смелые люди совершают безрассудно храбрые поступки, защищая близких.

Мой желудок проваливается.

— О боже. Шеймус… ты в беде?

Он качает головой.

— Нет. Я возвращаю то, что принадлежит мне, и беру тебя с собой.

Интересно, что сказал ему отец.

— Твой отец знает, что ты уехал?

— Ага.

Склад, к которому мы подъезжаем, — всего лишь неприметная прямоугольная коробка на окраине города. Ни огней, ни вывесок. Если бы Шеймус не остановил машину, я бы его даже не заметила.

Я иду вплотную за ним, и каждый шаг отдается эхом в груди. Шепчу молитву, хотя не знаю слов. Мне просто нужно, чтобы хоть кто-нибудь уберег его.

Моего мужа.

Внутри высоко над нами зияет потолок. В тенях стоят фигуры, то появляющиеся, то исчезающие из виду под тусклыми, гудящими лампами.

При нашем появлении они замирают.

Никто не говорит.

Шеймус не колеблется.

Не вздрагивает.

Стоит высокий и неподвижный — живой памятник опасности и власти.

Он обводит всех взглядом.

— Это моя жена, Зоя. Проявляйте уважение, — ровно говорит он.

Один за другим они поднимаются на ноги.

Кроме одного.