Я не могу перестать думать: не связаны ли эти дела с намерением причинить вред моей семье?

— Мне просто тревожно, Шеймус, — мягко говорю я. — Хотелось бы, чтобы наши семьи заключили мир.

— Я знаю, — отвечает он почти резко. — Неужели ты думаешь, что я этого не знаю? Обещаю, я делаю все возможное, чтобы так и произошло.

— Ты уверен, что не жалеешь о браке со мной? — снова спрашиваю я.

Он медленно поворачивается, и в его глазах вспыхивает предостережение.

— Спроси меня об этом еще раз, и я тут же положу тебя к себе на колени.

Я моргаю.

— Жалею, что забрал тебя? — Его голос становится громче. — Господи Иисусе, черт побери, женщина. Это был самый гордый момент в моей жизни.

Он отворачивается — и вот уже исчезает за дверью.

Я принимаю душ, одеваюсь и привожу себя в порядок. Возвращаюсь на кухню, но мысли все еще крутятся вокруг того, что мы только что сказали…

И того, о чем промолчали.

Я пишу Рафаилу.

Зоя: Привет, как ты? Здесь все хорошо. Я познакомилась с Кейтлин Маккарти и просто в восторге от нее.

Ответ приходит почти сразу.

Рафаил :Он хорошо с тобой обращается?

Зоя: Очень хорошо.

Интересно, не выглядит ли мой ответ слишком шаблонным? Слишком поспешным? Поверит ли он?

В ответ он пишет лишь…

Рафаил :Рад, что у тебя все хорошо.

И больше ничего. Он мне не верит. Думает, что я притворяюсь. Но почему? Что произошло, если он решил, что я лгу?

О чем думают мои братья?

Что они замышляют?

Разве они не знают, что половина мужчин в этом доме винит их в кровопролитии, в гибели своих людей? Но ведь я видела все собственными глазами.

Я была там.

Видела, как Шеймус их уничтожил.

Что, если из-за меня Шеймус потеряет все?

Что, если они отвернутся от него из-за меня?

Что, если он погибнет и виновата буду я?

Я закрываю глаза и заставляю себя глубоко вдохнуть. Иногда это поместье кажется крепостью.

В другие моменты — тюрьмой.

В следующие несколько дней Кайла приносит мне одежду. Она не утруждает себя любезностями. Ее вежливость похожа на солдатскую: резкая, безличная, просчитанная.

А вот Бронвин другая. С ней легко разговаривать. В конце концов я показываю ей и Кейтлин, как готовить несколько любимых блюд нашей семьи, и всего через несколько дней у них получается почти не хуже, чем у меня.

В тот вечер я готовлю особенный ужин. Одно из фирменных русских блюд моей семьи: дымящиеся пельмени со сметаной и сливочным маслом, мелко нарезанный свежий укроп и черный хлеб.

Домашняя еда, напоминающая о родине.

На десерт я пробую приготовить найденное в интернете ирландское блюдо — пропитанный сливками хлебный пудинг с виски.

Мост между двумя мирами, думаю я.

За столом Кинан с любопытством разглядывает тарелку перед собой. Уголок его рта приподнимается.

— Это какая-то уловка? — спрашивает он с весельем в голосе.

— Что вы имеете в виду?

— Сочетание русской и ирландской еды? — Он выгибает бровь. — Пытаешься заставить меня буквально проглотить мир, Зоя?

Мои щеки вспыхивают. Я отвожу взгляд.

— Папа, — хмуро бормочет Шеймус. — Она прекрасно готовит русские блюда и учится ирландским. К чему ты клонишь?

После этого ужин проходит немного натянуто.

Слишком тихо.

Слишком осторожно.

Позже, когда мы остаемся одни в гостиной, огонь в камине едва тлеет, а мягкий свет отбрасывает тени на стены, я наконец произношу: — Я хочу вернуться в наш дом.

Мой голос тихий. Не требовательный, а тоскливый.

— Почему мы должны оставаться здесь?

— Пока здесь безопаснее всего, — отвечает он. — К сожалению.

— Они обсуждают меня за закрытыми дверями? — спрашиваю я. — Они не хотят, чтобы я здесь находилась, Шеймус.

Он вздыхает и проводит ладонью по лицу.

— Я пытаюсь защитить тебя, Зоя.

— Ты что-то скрываешь.

— Я оберегаю тебя, — резко отвечает он.

— От чего? — не отступаю я. — От правды?

Он не отрицает.

Я встаю. Боль в груди расползается под ребрами, словно синяк.

— Ты уверен, что не жалеешь? — шепчу я. — Не жалеешь обо мне?

Он отвечает не сразу.

Эта пауза что-то во мне разбивает.

— Нет, — наконец говорит он. — Конечно нет. Зоя, я хотел бы рассказать тебе больше, но я работаю над этим. Каждую секунду. Обещаю.

— Мне здесь не место, — говорю я, и даже произнести эти слова больно. — Мое место не среди ирландцев. Я здесь словно рыба, выброшенная на берег. Квадратный колышек, который пытаются втиснуть в круглое отверстие.

Он тянется ко мне, но я отступаю.

Я не могу остаться.

Не сейчас.

Я выхожу из комнаты, прежде чем окончательно сломаюсь, потому что не могу вслух произнести единственное, о чем не способна перестать думать: Что, если он погибнет из-за меня? Что, если они отвернутся от него и виновата буду я?