Когда мы остаемся в коридоре одни, дверь за спиной защелкивается, отсекая приглушенные голоса и оставшееся по ту сторону напряжение. Здесь тише. Темнее.

Такая тишина позволяет правде выходить наружу.

Он без колебаний тянется ко мне, словно нуждается в прикосновении, обхватывает ладонью мой затылок. Его рука теплая и надежная. Затем он прижимается лбом к моему, и наши дыхания смешиваются в крошечном пространстве между нами.

— Я люблю тебя, Зоя, — шепчет он.

Вес этих слов мягко, но неоспоримо оседает в моей груди.

— Прости меня.

— За что? — спрашиваю я, уже понимая, что причина не одна.

Она никогда не бывает одна.

— Мне жаль, что именно так тебе пришлось войти в мою семью, — отвечает он. — Хотелось бы, чтобы они приняли тебя лучше. Чтобы все было проще.

Я тихо выдыхаю.

— Я знала, на что иду, Шеймус. Думаешь, если бы мы сели ужинать с моей семьей, они встретили бы тебя дружелюбнее?

Я улыбаюсь и качаю головой.

— Думаю, твоя семья еще добрее, чем была бы моя.

Он тихо, хрипло смеется, и этот звук вибрирует в его груди.

— Ты слишком легко прощаешь, Зоя, — хрипло бормочет он.

— Разве? — спрашиваю я, склонив голову набок.

Но он прав. Я простила его за то, что он меня оставил, возможно, по уважительной причине, но все же.

И за свою жизнь простила многое.

То, о прощении чего большинство людей даже не задумалось бы.

Я примирилась с чудовищами.

— Идем, — говорит он, и его тон меняется, под словом проскальзывает желание.

Его губы приближаются к моему уху.

— Я хочу остаться с тобой наедине.

Сердце сбивается с ритма.

Коридор полутемный, освещен лишь лунными лучами, проникающими сквозь узкие окна. Дом красив той тщательно сохраненной древней красотой, которой обладает ирландское поместье, видевшее, как множество людей приходили и уходили. Он ведет меня на второй этаж, поворачивает налево и направляется по длинному тихому коридору. Наши шаги поглощает толстый серый ковер, мягкий под ногами.

— Здесь жило много семей, — говорит он. — Когда-то дом трещал по швам. Отцу пришлось надстроить целый этаж. Многое переделали.

Я почти вижу, как по этим коридорам носятся дети. Слышу густые акценты и вспыльчивые голоса, грубоватую нежность и яростную преданность.

— Вот эта, — говорит он, останавливаясь перед черной дверью. — Это моя комната. Была моей с тех пор, как я был маленьким.

Он открывает незапертую дверь — совсем не такую, как тяжелые двери с засовами у меня дома, — впускает меня и тихо закрывает ее.

Я медленно вдыхаю.

Осматривая комнату, чувствую, как успокаивается сердце. Здесь строго. Мужественно. Безупречно чисто. Как и в его собственном доме, все пространство настолько пропитано им, что простая ваза с красными розами на полке сразу говорит: здесь побывала Кейтлин.

Как только дверь защелкивается, он поворачивается ко мне и берет за подбородок. Его поцелуй неторопливый. Не дикий и не жадный, а мягкий и осознанный.

Тихое заявление прав.

Я таю в нем.

Жар между нами нарастает, но это не пламя, а нечто более медленное.

Тлеющее.

Близость, одновременно похожая на утешение и опасность. Его прикосновения благоговейны, словно он напоминает: теперь это мы.

Эта комната.

Эта ночь.

— Сегодня мы отдохнем, — шепчет он.

А через мгновение добавляет: — Или… возможно, сегодня попытаемся зачать ребенка.

Я моргаю.

— Попытаемся зачать ребенка…

— Ага, — отвечает он. — Это ведь была твоя идея?

— М-м-м. — Я киваю.

Я по-прежнему считаю это надежной стратегией, с которой не смогут спорить ни его отец, ни мой брат.

Он снова целует меня, но теперь еще мягче.

— Шеймус.

Он слегка отстраняется.

— Ага?

— Я… не хочу, чтобы наши занятия любовью превратились в обязанность.

Он качает головой и проводит большим пальцем по моей щеке.

— Я тоже этого не хочу, любимая.

— Я не принимаю противозачаточные, — мягко говорю я. — И по моим подсчетам… у меня сейчас точно овуляция.

Его бровь приподнимается.

Заинтересованно.

Весело.

Опасно.

— Правда?

— Да, — отвечаю я, нервно переплетая пальцы и наблюдая, как он наблюдает за мной.

И тут замечаю его твердый член.

Он уже возбужден.

Одной мысли о том, чтобы заниматься со мной любовью, сделать меня своей подобным образом, достаточно, чтобы он потерял контроль.

— Может быть, это необязательно должно быть обязанностью, — рассуждаю я вслух. — Необязательно делать это потому, что кто-то велел. Может быть, мы сделаем это просто потому, что любим друг друга… и сами этого хотим.

— Тише, малышка, — почти рычит он.

И вот я уже в его объятиях. Ноги инстинктивно обхватывают его талию. За спиной раздается уверенный щелчок замка, а он уже решительно направляется к кровати.