— Наверное, она знала Шеймуса почти всю его жизнь. Когда я его увижу? — спрашиваю я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Во взгляде Кейтлин что-то мелькает. Она помешивает почти пустую чашку, словно пытается выиграть время.

— Скоро, милая. Нам пришлось через многое пройти.

— Я понимаю, — отвечаю я, кивая, хотя ее слова выбивают воздух из моих легких. — Но сколько может длиться один разговор?

Она медленно выдыхает.

— Ох, ты бы удивилась. Твой брак с моим сыном поднял огромный переполох.

Она встречается со мной глазами.

И в этот миг я впервые вижу ее по-настоящему.

Силу, скрывающуюся за мягкостью.

Бурю, которую она удерживает.

— Позволь всему немного улечься, Зоя, — ласково говорит она. — Мы еще узнаем тебя получше.

Она наклоняется вперед.

— Обещаю, рядом со мной ты в безопасности. Но держись поближе к моему сыну, хорошо, любимая?

И все же я невольно задаюсь вопросом: А рядом с кем-нибудь еще я в безопасности?

ГЛАВА 21

ШЕЙМУС

Я стою во внутреннем дворе. Полуденное солнце пробивается между древними камнями, золотые лучи рассекают тишину. Отец привел меня не в кабинет. Он вывел меня наружу, словно я какое-то подношение.

Мои кулаки сжимаются, потому что все это слишком напоминает другое время. Другую версию меня много лет назад, стоящую перед отцом после какого-нибудь идиотского поступка.

Чертовски идиотского.

Я угнал его гоночную машину. Отправился покататься, как самоуверенный маленький ублюдок. Возможно, мне бы все сошло с рук, если бы я не забыл смыть грязь с колес.

А потом стало еще хуже: разъяренный из-за враждующей банды и опьяненный собственным безрассудством, я угнал и одну из их машин.

Одна ошибка легла поверх другой.

Но это? То, что я сделал сейчас?

Не подростковый порыв.

Нет.

Это было хладнокровно.

Преднамеренно.

Это была война.

Я забрал Зою Копылову и убил ее жениха.

Протащил хаос через наши ворота и высадил посреди сада.

Голос отца рассекает тишину.

— Ты нарушил гребаный кодекс, Шеймус. О чем ты, блядь, думал?

Он дрожит от ярости, горя и тяжести предательства.

— Ты забрал ее. Прикоснулся к ней. Выбрал ее.

Пауза.

Вдох.

— Копылову.

Я сохраняю лицо неподвижным, непроницаемым, хотя грудь раскалывается надвое.

— Она не враг.

Его глаза вспыхивают.

— Вот как? Тогда враг — ты.

Слова ударяют, словно молоток судьи.

Окончательный приговор.

— Из-за тебя этот синдикат разваливается на части. Из-за всего этого. Ты спишь — в буквальном смысле спишь — с врагом.

Он вскидывает руку и начинает расхаживать, как всегда, когда балансирует на грани потери контроля. Голос становится громче.

— Наша семья вот-вот рухнет. Из-за этого меня могут изгнать. Убить.

— Мне нужно, чтобы ты мне доверился, — говорю я.

Слова не дрожат.

Они вибрируют от угрозы.

От убежденности и правды.

Перед глазами вспыхивает кабинет: пыльные книги, потрескавшаяся кожа, запах застоявшегося сигарного дыма. Я вспоминаю, каково это — когда тебя называют безрассудным.

Когда наказывают.

Но я больше не тот мальчишка.

— Я уже говорил и повторю снова. Твой друг, твой любимчик Брэнсон? Он гребаный предатель.

Мои слова — заряженный пистолет.

Его челюсть напрягается, взгляд впивается в мой.

— Ты уже это говорил, — выплевывает он. — Ты не знаешь, насколько он предан. Не знаешь, что он сделал для этой семьи.

— Тогда почему я не знаю? — спрашиваю я, пожав одним плечом. — Почему меня, человека, который должен унаследовать этот трон, держали в неведении?

Он презрительно фыркает.

— Ревность, — говорит он, указывая на меня пальцем, словно накладывает проклятие. — Вот что тобой движет.

Но это неправда.

Я медленно качаю головой.

— Нет. Ирландский синдикат раскалывается не потому, что я женился на Копыловой. Он раскалывается из-за Брэнсона.

Но отец этого не видит.

Пока нет.

Возможно, не увидит никогда.

Потому что Брэнсон появился, когда я был слишком молод. Слишком импульсивен.

И с тех пор отец ни разу не усомнился в нем.

Моему отцу всегда было трудно выпускать контроль из рук. Он впустил в свой круг лишь одного друга — только одного, — потому что тот доказал свою надежность. В глазах отца преданность значит все.

И сейчас, стоя напротив меня, он так же непоколебим, как окружающие нас каменные колонны.

— Мне стыдно за тебя, — говорит он, качая головой.

Слова обжигают.

Жалят.

Удар острее любого клинка. Острее любого удара, который я получал по ребрам или челюсти. Во рту появляется вкус желчи, и я проглатываю ее, словно яд.

— Мне нужно, чтобы ты мне поверил, — повторяю я уже мягче, почти умоляя.

Он наклоняется ко мне.

Его шепот страшнее любой угрозы.