Мне нравится, когда он так меня называет. Малышка. Любимая. Все эти ласковые слова, пропитанные его ирландским акцентом. Я позволю себе немного погрустить обо всем, что оставила позади, но, может быть, лишь может быть, мне все-таки удастся создать из этого нечто настоящее.

— Пора уложить тебя спать, — повторяет он.

После этого все расплывается, потому что я могу думать лишь об одном: что, если он ко мне прикоснется? Что, если все зайдет дальше?

Я вспоминаю его квартиру. Как он держал меня. Как целовал, словно я уже принадлежала ему. Тогда все казалось… правильным. А теперь? После всего?

Он не давит. Просто поднимает меня на руки, будто я ничего не вешу. Несет так, словно я драгоценность.

— Тебе пора в постель, — снова говорит он.

Мягко. Тихо. С заботой.

И впервые я начинаю задумываться… может быть, он и есть настоящий Шеймус. Может быть, Шеймус Маккарти, которого боится весь мир, — лишь одна из его сторон.

Может быть… именно за этого мужчину я вышла замуж.

Именно этот мужчина говорит, что любит меня.

Но любит ли? Он утверждает, что да. Даже клянется. Говорит, что докажет.

А я стою посреди всего этого в его огромной футболке. На лице ни грамма косметики. Волосы в полном беспорядке.

И все же он смотрит прямо на меня и говорит, что я красивая. Говорит, что я его.

Я не была готова ни к этому дому, ни к спальне. Ни к тому, какие чувства все это во мне пробудит.

Здесь все совсем не так, как я представляла. Совсем не похоже на мужчину, который меня сюда привез. Снаружи дом весь из старого камня, увитого плющом, а вид на побережье кажется сошедшим со страниц сна. Будто это место высечено на самом краю света и спрятано между морем и лесом. Древнее. Безопасное. Тайное.

Шеймуса.

Внутри все чистое, строгое. Каждая деталь продумана. Он сказал, что бывает здесь нечасто. Это цепляет меня. Где же тогда он проводит время? Эта мысль не отпускает.

Его спальня — воплощенное противоречие. Спартанская и дорогая. Холодная на вид, но не по ощущениям. Как и он сам, она не приглашает войти — она бросает вызов остаться.

Целая стена сделана из стекла. Высоченные окна тянутся вверх и выходят прямо на окутанные туманом утесы и бескрайнее море. Мне не терпится приоткрыть их, вдохнуть соленый морской воздух. Он так живо рассказывал об океане, и теперь я понимаю почему.

Сбоку висят тяжелые светонепроницаемые шторы — достаточно плотные, чтобы отгородиться от всего мира. Но сейчас они раздвинуты, словно ему нравится смотреть в ночь. Быть наготове. Знать, что приближается.

Кровать, разумеется, огромная. Широкая, из темного дерева, на низкой раме, без изголовья. Железная фурнитура. Строго. Практично. Мужественно.

Как он.

Простыни угольно-серые. Всего несколько подушек, ничего декоративного, мягкого или вычурного. Никакого беспорядка. Только самое необходимое. Электрический камин тихо гудит, а рядом стоит единственное кожаное кресло — потертое, давно обжитое. Словно оно прожило уже одну или две жизни. Может быть, когда-то принадлежало кому-то другому. А может, было подарком. Так или иначе, у этого кресла есть своя история, и я уже представляю Шеймуса сидящим в нем и наблюдающим за пляшущим в камине огнем.

Камин обрамлен старым камнем, шершавым и теплым на ощупь. Напротив кровати стоит шкаф из темного дуба. Все остальное растворяется в спокойной полутьме. Темные половицы. Неприметные светильники. Едва уловимый запах кожи в воздухе.

Здесь нет ничего личного: ни фотографий, ни безделушек. Кроме…

Одна вещь на прикроватной тумбочке привлекает мое внимание. Я замираю.

Моя розовая резинка для волос?

Заметив, куда я смотрю, он кажется почти смущенным.

— Ага, — говорит он. — Ты однажды забыла ее в пабе. Какое-то время я носил ее на запястье, когда никто не видел. Потом держал в кармане. Вроде маленького талисмана на удачу.

— Ты сохранил мою резинку?

— Ага. Есть проблема?

В его глазах появляется знакомый блеск, а в голосе звучит вызов.

— Дорогая, когда до твоей хорошенькой головки наконец дойдет? Я сбежал ради тебя из тюрьмы, Зоя. И ты удивляешься, что я сохранил твою резинку?

Интересно, вспоминал ли он о ней за решеткой. Хотел ли, чтобы его маленький талисман был при нем.

Я позволила себе разозлиться на него. Поддалась острому, пульсирующему жару, вспыхнувшему внутри, когда он не пришел. Я чувствовала все: и тяжесть в груди, и резь в глазах.

Казалось, мой величайший страх воплотился в жизнь.

Он использовал меня. Просто использовал. Словно я была лишь пешкой на его доске. Средством для достижения цели. Словно он никогда меня не хотел. Не по-настоящему. Не Зою Копылову — девушку, женщину, живое сердце, бьющееся за этим именем.

И хотя моя семья никогда намеренно не заставляла меня так себя чувствовать, этот страх все равно прятался по углам моей души. Возможно, он был неизбежен. Самая младшая. Самая маленькая. Та, кого держали в стороне от крови, костей и трагедий, из которых сложилось наше наследие.