— Пытаюсь готовить. Кое-что умею. — Я чешу затылок. — Получается паршиво, но у тебя был долгий день. Ничего. Садись, а я соображу нам чего-нибудь пожрать.

— Шеймус, — мягко говорит она. — Я много лет готовила для всей семьи. Мне это нравится. И я хорошо готовлю. Просто покажи мне кухню.

Я резко, но не грубо качаю головой.

— Что я сказал в самолете, Зоя? — спокойно, но твердо напоминаю я.

Она вздыхает и снова опускается на диван. Поджимает губы, но не спорит. Я что-то ворчу себе под нос и решительно направляюсь на кухню.

Где тут же устраиваю чертов бардак. Я давно не покупал продукты, так что выбор невелик.

Сгоревшие яйца. Сухие тосты. Мне удается изувечить даже половину ягод, когда я пытаюсь нарезать их для гарнира.

— Да чтоб тебя, — бормочу я.

Нужно было просто заказать еду, как нормальный человек.

Она смеется. Наконец-то. И, Господи, этот звук бьет меня прямо в грудь, словно молотом. Ее смех. Я обожаю его. Но еще важнее то, что он означает. Она расслабляется. Понемногу опускает защиту.

Почему для меня это так важно?

— Шеймус, — говорит она, поднимаясь.

Камин уже горит, пальто она сняла, но все еще стоит передо мной в свадебном платье.

— Пожалуйста, позволь мне.

Она отодвигает меня в сторону, и я позволяю. Позволяю ей. Я никому не позволяю собой помыкать. Не позволял с тех пор, как был мальчишкой, да и тогда последнее слово оставалось только за мамой.

Я с улыбкой наблюдаю, как она ставит чайник. Ее движения уверенные. Непринужденные. Словно она здесь на своем месте.

Яйца получаются идеальными. Тосты — золотистыми, смазанными маслом. Из остатков, найденных в холодильнике, она каким-то волшебным образом превращает обычную еду в произведение искусства.

— Вот, — мягко говорит она. — Давай поедим.

Она садится на один из маленьких стульев, который я для нее отодвигаю, а я устраиваюсь напротив. Еда великолепна, но я почти к ней не притрагиваюсь, потому что слишком занят, наблюдая за Зоей. Мне кажется, стоит слишком надолго закрыть глаза или уснуть — и, проснувшись, я обнаружу, что она исчезла. Что мне лишь привиделось, будто она была здесь, со мной.

— Что-то не так? — спрашивает она.

Что-то не так? Господи. Да весь чертов мир идет наперекосяк. Но сейчас ничто из этого не имеет значения. Не теперь, когда она здесь, со мной.

Я тянусь к ее руке и провожу большим пальцем по костяшкам.

— Нет, я просто…

Я отвожу взгляд, горло сжимается.

— Я принял несколько ужасных решений. Но это… ты… ты не одно из них.

Мой голос срывается.

— Осторожнее, Шеймус, — говорит она, и ее голос тоже дрожит.

Я склоняю голову набок.

— Почему, малышка?

— Потому что из-за тебя мне становится очень трудно продолжать на тебя злиться, — шепчет она.

Она моргает, и по ее щеке скатывается одинокая слеза.

— Зоя, почему ты плачешь, любимая? — мягко спрашиваю я.

— Потому что я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня выбирать между тобой и всеми, кого я люблю.

Она с трудом сглатывает и отворачивается. Я киваю, но ничего не говорю. Просто убираю посуду.

— Давай я…

— Нет, — твердо произношу я. — У нас есть правило. Вообще-то правил будет много. Но это вступает в силу прямо сейчас: один готовит, второй убирает.

Я оглядываюсь на нее.

— Я видел, как моя мама работала до кровавых мозолей. Мой отец был человеком старой закалки, понимаешь? Не тираном, ничего общего с тем ублюдком, в честь которого меня назвали, но на кухне он и пальцем не шевелил. Не хотел. Да и мама не хотела, чтобы он туда лез.

Я качаю головой.

— У нас с тобой все будет не так, Зоя. Может, главный здесь я, но помыть чертову тарелку способен. И точка.

Она тихо смеется.

— Хорошо.

— Почему бы тебе не снять это платье и не принять душ? Тебе станет лучше, да?

Она кивает.

— Думаю, да.

Я провожаю ее в ванную, и она осматривается широко распахнутыми глазами.

— Этот дом прекрасен, Шеймус. Совсем не такой, какого я от тебя ожидала.

Я не спрашиваю, чего именно она ожидала. Просто киваю и пожимаю плечами. От ее слов я чувствую себя… смущенным. Господи. Никому еще не удавалось меня смутить.

Рядом с Зоей я почти забываю, кто я такой. Почти забываю и о том, кто она.

А это опасно.

Пока она принимает душ, я оставляю одежду на маленьком столике у двери. Свою, разумеется. Она будет ей безнадежно велика, но, черт возьми, мне не терпится увидеть Зою в моих вещах. Я ждал этого даже сильнее, чем возможности увидеть ее в свадебном платье.

Когда она выходит, волосы у нее все еще мокрые, а кожа раскраснелась от горячей воды. Не говоря ни слова, она подходит к камину и опускается перед ним. Я сажусь рядом.

Долгое время мы сидим молча.

— Значит, — наконец произносит она, — ты купил этот дом на… даже не знаю, как это назвать. Кровавые деньги?