А вот он уже внутри — растрепанный ветром, раскрасневшийся, тяжело дышит и вытирает пот со лба. Удлиненные темные волосы влажные и растрепанные.

— Доброе утро, красавица, — говорит он низким голосом, хриплым после нагрузки.

Я уже иду к нему с чашкой чая в руке. Готовая позаботиться о нем. Готовая любить его. Готовая бороться с каждой частицей себя, которая до сих пор не знает, мое ли место здесь.

Но, может быть… может быть, мое.

— Ты говорил, что пьешь чай со сливками, без сахара, верно?

— Ага, — отвечает он. — Спасибо, малышка.

Он берет чашку, подносит ко рту и делает долгий глоток. Выдыхает так, словно вместе с воздухом из его легких выходит тяжесть всего мира.

Его дыхание постепенно успокаивается.

— Ты не представляешь, каково это — проснуться здесь и впервые понять, что я больше не один, — тихо произносит он.

В его словах столько обнаженной искренности, будто он боится дать этому чувство имя, будто, произнеся вслух, сделает его слишком реальным.

Я ничего не отвечаю. Просто тянусь к его руке.

Пожалуй, впервые с тех пор, как мы приехали, я сама прикасаюсь к нему. Мои пальцы осторожно обхватывают его ладонь, и под моим прикосновением он замирает. Время словно останавливается, зависает в воздухе, как пылинки в солнечном свете.

Два удара сердца.

— Есть новости от твоей семьи? — мягко спрашиваю я, когда мы усаживаемся на каменных ступенях перед домом.

На далекий берег накатывают волны, воздух густо пропитан солью. Вокруг лишь ветер, море и соленая свежесть.

— Ага, — отвечает он, но никаких подробностей не добавляет. Только одно слово, словно его достаточно. — А от твоей?

— Да. — Я киваю. — Они просто хотят убедиться, что со мной все хорошо. Что меня не удерживают здесь против воли.

Он ставит чашку рядом, поворачивается ко мне и снова берет меня за руку.

— А ты здесь против своей воли, Зоя?

Я долго и прерывисто выдыхаю, словно собираюсь отдать ему частичку себя, которую прятала глубоко внутри.

— Ты единственный мужчина, которого я когда-либо хотела, Шеймус. Все произошло не так, как я бы выбрала… но, возможно, мне все равно стоит немного надеяться.

Потому что это правда.

Все до последнего слова.

— Я здесь потому, что сама этого хочу, — говорю я. — С тобой.

Он отвечает без колебаний. Его пальцы крепче сжимают мою руку.

— И я добьюсь, чтобы ты полюбила меня, Зоя.

Я кладу голову ему на плечо. Он обнимает меня за талию, притягивая ближе, словно тайну, которую хочет хранить возле самого сердца.

— Знаешь, раньше я мечтала о собственной пекарне, — говорю я, устроившись в его тепле. Одну ногу поджимаю под себя, а второй как бы случайно касаюсь его ноги.

Но это не случайность.

Он смотрит на меня так, словно ждет развязки шутки.

— Ты? Пекарню?

Я улыбаюсь и киваю.

— Мне нравился запах выпечки. Хлеба. Корицы. Сахара. Вещей, которые доказывают, что нечто нежное способно пережить жар.

Его взгляд становится острее. Мои слова задевают в нем какую-то струну.

— Ага. Если захочешь, она у тебя будет.

— А здесь, в Заливе, есть пекарня?

— Нет.

Он начинает перечислять заведения, которые здесь есть. Его голос смягчается от близкого знакомства с этим местом: он знает каждый уголок, каждого человека за каждой стойкой. И это пробуждает что-то во мне.

— Ну, есть заведение под названием «Магазинчик мороженого», — начинает он. — Тут все понятно. Еще есть кофе… дай подумать. Позволь рассказать тебе о Заливе.

И время снова ненадолго замирает.

— Мне не терпится выбраться в сам город, — говорю я.

— У нас есть заведение под названием «Коттедж Брю», да? Уютная кофейня. Содовый хлеб. Потом паб «Вот те на» — название говорит само за себя. Ты любишь «Гиннесс»? — спрашивает он.

— Не знаю. Я никогда его не пробовала.

— Постой, что? Ты никогда не пробовала гребаный «Гиннесс»? — Он смотрит на меня в полном недоумении, словно я только что призналась в смертном грехе.

Я тихо смеюсь.

— Мы это исправим, любимая. Обязательно.

— Мои братья не очень-то одобряли, когда я пила, — признаюсь я.

Он смеется и качает головой, словно не может в это поверить.

— А нас чуть ли не с младенчества «Гиннессом» из бутылочки выпаивают.

Я смеюсь, а он продолжает: — Теперь там продают мороженое. Джелато. Становимся изысканными благодаря итальянцам. Д’Агостино владеет итальянской лавкой. Еще есть прибрежное кафе «Нахальная скумбрия». А пекарни нет. Пока нет.

Он умолкает.

— Хочешь открыть свою? Как Аня.

Упоминание о ней отзывается странным чувством… словно столкнулись два мира.

Я вспоминаю пекарню Ани, из-за которой едва не разгорелась война между враждующими группировками, потому что местоположение решает все.

— Ты хочешь открыть пекарню? — повторяет он.

Я колеблюсь.

— Не знаю. Дай мне время, пожалуйста.