Она нерешительно подходит ко мне.

— Сюда, — говорю я, и она осторожно опускается на краешек моих коленей.

Так не пойдет.

Я обнимаю ее и притягиваю вплотную к себе, пока она не устраивается как следует там, где ей самое место. Пахнет она просто божественно. А на ощупь еще лучше. Я закрываю глаза и вдыхаю ее аромат.

За то, что я сделал, мне гореть в аду. И если отец добьется своего, это случится раньше, чем позже.

Но я не жалею ни об одной гребаной секунде.

— Посмотри на меня, малышка, — шепчу я ей на ухо.

Она поворачивается ко мне. Я обхватываю ее лицо обеими ладонями, мягко, но твердо, и не позволяю отвести взгляд.

— Моя милая, прекрасная девочка, — произношу я едва слышно. — Я был в тюрьме, когда узнал, что ты обручена.

Ее глаза расширяются, губы приоткрываются.

— Я сбежал, Зоя. Сбежал, чтобы найти тебя. Потому что одна мысль о том, что ты будешь принадлежать другому мужчине, что он вообще посмеет считать, будто имеет на тебя право, сводила меня с гребаного ума.

Она сглатывает. Ее глаза блестят.

— Я мог придумать множество способов насолить твоим братьям. Поверь, я перебрал их все. Но я забрал тебя не из-за них.

Я медленно качаю головой.

— Я забрал тебя, потому что ты была моей. Всегда была. И всегда будешь. Я забрал тебя, потому что одна мысль о том, что к тебе прикоснется кто-то другой, заставляла меня хотеть пустить себе пулю в лоб.

Она с трудом сглатывает и едва слышно шепчет: — Я боюсь, Шеймус.

Она дрожит под моими ладонями, пока я держу ее за плечи. Мне ничего не стоит причинить ей боль. Это было бы слишком легко.

Но я не стану. Никогда.

Такие мужчины, как я… мы рано учимся соизмерять свою силу. Я был еще мальчишкой, когда случайно причинил боль одной из сестер, и отец позаботился о том, чтобы подобное больше не повторилось.

Тогда я просто не понимал, насколько силен.

Теперь понимаю.

И чаще всего пользуюсь этой силой. Подчиняю ее своей воле. Защищаю с ее помощью, запугиваю, когда приходится. Но рядом с Зоей… я себя сдерживаю. Она хрупкая — во всех самых прекрасных смыслах.

Отчасти именно это и притянуло меня к ней. Она заставила меня усомниться во всем. Заставила испытать чувства, на которые, как я думал, был неспособен.

Я вообще не думал, что умею чувствовать. Не так. И уж точно не к русской.

Нас растили во взаимной ненависти. И ради блага семьи я соблюдал это правило, как и все остальные. Всегда ради семьи.

Пока не появилась она.

— Я все исправлю, — обещаю я. — Все будет как надо.

Она смотрит на меня снизу вверх и моргает.

Я стискиваю зубы.

— Я хочу, чтобы ты кое-что мне пообещала, Зоя. Прямо сейчас.

Она серьезно кивает. Больше мы друг другу не лжем. Никогда.

— Теперь ты моя жена. Я твой муж. Если я о чем-то спрошу, то хочу услышать правду. И если спросишь ты, я тоже скажу тебе правду. Ты мне это обещаешь?

Она кивает.

— Я честный человек, Шеймус.

Затем отводит взгляд.

— Была, пока не встретила тебя, — тихо добавляет она. — Ты первый человек, ради которого я лгала.

Я приподнимаю пальцем ее подбородок и заставляю встретиться со мной глазами.

— Почему ты это делала, любимая? — мягко спрашиваю я.

— Иногда я чувствовала себя… в ловушке, — отвечает она. — По крайней мере, мне так казалось. Словно птица в клетке. Мне хотелось хотя бы на мгновение оказаться за пределами семьи. Просто вдохнуть свободно.

Она ненадолго умолкает.

— Я видела, как мои братья женятся, путешествуют, живут. А себя представляла навечно запертой там: маленькая Зоя на кухне, у которой всего несколько друзей и почти ничего нет за пределами семьи.

Она часто моргает, по щекам скользят слезы.

— Но я люблю их, Шеймус.

— Я знаю, — говорю я, притягивая ее к себе.

Целую в лоб, затем во влажные ресницы, ощущая вкус ее слез.

— Я знаю, что ты честная. И знаю, что иногда давление толкает людей на отчаянные поступки. На то, чем они не гордятся. Но эти поступки не определяют тебя.

Возможно, я говорю это ради нас обоих.

— Ты дашь мне это обещание, любимая? Пожалуйста.

Она кивает.

— И я тоже обещаю. Ты спрашиваешь — я отвечаю. Правда за правду.

Я киваю.

— Тогда позволь мне кое о чем спросить.

Я понижаю голос.

— Чего ты боишься?

— Тебя, — шепчет она.

И в этот момент я понимаю: она говорит правду.

— Когда я была с тобой… до того как узнала, кто ты на самом деле… я думала, что ты работаешь на Гробовщика, и уже это было ужасно. Господи, какой же дурой я была.

Я тихо рычу и качаю головой.

— Ай-ай. Больше никогда не говори о себе ничего подобного, слышишь?

Она с трудом сглатывает, кивает и продолжает: — Я никогда… даже за миллион лет… не могла представить, что ты и есть тот самый человек. Тот, кого все боятся.