Я даже не вздрагиваю. Только пожимаю плечами.

— Ага. Мое первое по-настоящему важное дело.

Она смотрит на огонь.

— Я тебе верю.

В ее голосе нет обвинения, только принятие — тихое, как выдох.

В сущности, я делал не больше того, что делали ее братья. Я слышал истории.

— Твой брат стал опекуном для вас всех, когда сам был еще мальчишкой, да? — мягко спрашиваю я. — Не завидую ему.

— Да, — бормочет она. — Нам было тяжело. Я ведь была совсем ребенком.

Она умолкает, ее глаза тускнеют.

— Помню только отдельные обрывки.

— Ты помнишь ночь, когда погибли твои родители? — спрашиваю я тихо, почти беззвучно.

— Да, — отвечает она еще тише, едва слышным шепотом. — Одно из тех воспоминаний, которые иногда хочется забыть.

— Хочешь рассказать мне об этом? — спрашиваю я и, к собственному удивлению, действительно хочу услышать. Каждую жестокую, залитую кровью подробность. Не из-за самой крови, Господь свидетель, нет. Просто я хочу знать ее. Всю целиком. Даже те части, прикосновение к которым причиняет боль.

— Зачем? — спрашивает она, словно обращаясь к самой себе.

— Что произошло? — мягко настаиваю я. — Я хочу знать.

Она делает вдох.

— Через несколько лет мы узнали, что у моей матери был роман, — говорит она, глядя куда-то вдаль. — А мужчина, с которым она встречалась… пришел убить моего отца. Она отказалась уйти от отца к нему, поэтому он убил их обоих. Он был ненормальным. Безумно влюбленным или что-то в этом роде.

Она спотыкается о слова, словно о камни под ногами. Ее взгляд устремляется куда-то далеко.

— Я почти ничего не помню, — признается она. — Помню, как кто-то затолкнул меня в шкаф, наверное, Рафаил. А Семен рявкнул, чтобы мы сидели тихо. Он тоже был молод, но голос у него уже тогда был такой… Такой тон, будто, если мы не послушаемся, нам несдобровать. Поэтому мы слушались.

— Рафаилу было восемнадцать, Семену около шестнадцати. А мне всего шесть. — Она ненадолго замолкает. — В моих глазах они были великанами. Легендами. Я делала все, что они говорили.

Она тихо смеется, но этот смех не отражается в ее глазах.

— Родион. Он самый младший из моих братьев, помнишь? Он пытался помочь старшим, но они не позволили. Семен велел ему сидеть на месте и пригрозил, что сам его покалечит, если тот не послушается.

Она глубоко вдыхает.

— Они просто не знали, как еще поступить, и делали то, что умели. В нашем доме насилие было отдельным языком. Возможно, старомодным. Однозначно жестоким.

Она с трудом сглатывает.

— Мы все сидели там, в темноте, и все слышали. Крики. Выстрелы. — Ее голос дрогнул. — Я могла думать только о маме. Хотела увидеть ее лицо. Хотела знать, что она все еще там.

Ее руки слегка дрожат.

— Жаль, что у меня осталось так мало воспоминаний о ней.

Она говорит настолько тихо, что я едва различаю слова.

Зоя задумчиво кивает.

— Мои братья… слишком меня опекают. Родион позволяет мне думать, что я свободна. Рафаил — нет.

Вот мы и сидим здесь: наши семьи ведут войну, а нам досталось мгновение украденного покоя.

Она прислоняется ко мне, лишь едва заметно перенеся вес.

— Это ненадолго, — шепчет она.

— Знаю.

Но, Матерь Божья, как бы я хотел, чтобы это продолжалось вечно.

На мгновение война остается где-то далеко. На мгновение мы не враги. Мы просто две заблудшие души, собирающие себя по кусочкам.

Я замечаю, как ее взгляд быстро скользит к спальне, а затем обратно. Такое короткое движение, будто она и сама его не осознает.

Она боится меня. Боится того, что я сделаю с ней, когда мы останемся наедине.

И винить ее я не могу.

Я забрал ее из дома, отнял у семьи. А моя репутация? Уверен, она слышала каждое гребаное слово.

Наверное, думает, что я причиню ей боль.

Но я не причиню.

Никогда.

Я буду обращаться с ней так, словно она хрупкая, словно сделана из стекла.

И сегодня я ее не трахну. Нет, пока рано. Ей и без того пришлось слишком многое пережить. Видит Бог, я хочу ее. Все мое тело изнывает по ней.

Но не сегодня.

Сегодня я осторожно погружу ее в тот хаос, который сам создал, прежде чем моя семья отвернется от меня, прежде чем отец узнает, что я натворил.

— Расскажи мне еще о своей семье, — просит она с надеждой, вглядываясь в мои глаза.

И я рассказываю.

Рассказываю ей о сестре Кайле. И о самой младшей, Бронвин.

— Кайла всего на несколько лет младше меня, но по тому, как она держится, никогда не догадаешься. От нашей бабушки ей достались рыжие волосы, но не мягкость. Кайла как железо: раскаляется докрасна, но никогда не гнется. Она превратила жизнь наших родителей в ад. И до сих пор превращает. А еще есть Бронвин.

Когда я говорю о ней, мой голос смягчается.

— Она тебе понравится. А вот Кайла — не уверен.