— Не позволит, — с тихим смешком отвечает он. — Поэтому теперь она и замужем за мужчиной из семьи Копыловых.

Он снова посмеивается — низко, весело.

— Но в моей семье все иначе, малышка.

Он слегка выпрямляется.

— Я глава дома. И глава клана. Ты это понимаешь?

Я киваю.

— И понимаешь, что речь не только о спальне, ага?

Я снова киваю, хотя не уверена, что мне это нравится. Сейчас единственный безопасный выход — подыгрывать. Давать ему то, чего он хочет. Именно так и выживают.

— Но обещаю тебе, маленькая Зоя, моя милая малышка, — говорит он, теперь обхватив мое лицо обеими ладонями, — ты ни в чем не будешь нуждаться. Я буду защищать тебя. Заботиться о тебе.

Мне хочется спросить: а как же любовь? Ты меня любишь?

Я уже однажды выставила себя дурой, выпалив перед всеми, что люблю его. Я сделала это, чтобы остановить войну.

Но люблю ли я?

Способна ли?

Я не знаю. Честно, не знаю.

А если он прикажет мне пойти против собственной семьи? Что, если я уже предала всех, кто когда-либо был мне дорог?

Он делает паузу.

— Я буду выбирать твои вещи. Решать, что тебе носить. И чего не носить. Понятно?

— Мою одежду? — переспрашиваю я, застигнутая врасплох. — Хорошо… если для тебя это так важно.

— Важно, — быстро отвечает он. — И без разрешения ты никуда не выходишь. Охрана будет с тобой постоянно. Ты это понимаешь?

— Да, — бормочу я.

— И что бы я ни приказал, ты подчинишься — или понесешь наказание. Ты меня понимаешь?

Минутку.

— Каким будет наказание? — неуверенно спрашиваю я.

Его глаза темнеют.

— Каким я решу, малышка.

Ну разумеется.

— Хорошо, — говорю я, пытаясь отвернуться.

Но он так крепко удерживает мое лицо, что я не могу пошевелиться. Я киваю.

— Хорошо.

Его черты смягчаются. Я согласилась на его условия.

Я шумно выдыхаю. Я устала. Я так, так устала.

— Что будет дальше? — тихо спрашиваю я.

— Пора собрать моих людей. Оценить ущерб. И выяснить, нанесет ли твоя семья ответный удар.

Моя семья? Постойте.

— Что ты сделал с моей семьей?

Мысли срываются в безумную спираль, рисуя всевозможные кровавые картины. Он кого-то ранил? Неужели я вышла замуж за человека, который действительно причинил вред моей семье? Сделал что-то за моей спиной, о чем я не знала?

Но он не отвечает. Только смотрит на меня.

Затем наклоняется и целует меня в висок.

— Милая моя, — нежно говорит он. — Я забрал у них самое ценное.

ГЛАВА 14

ЗОЯ

Вернувшись в свое кресло, я закрываю глаза и отворачиваюсь, потому что мне нужна минута. Все это слишком тяжело. Я до сих пор не привыкла к эмоциям, которые он во мне пробуждает, — таким острым и внезапным, требующим пространства, которого у меня просто нет.

Все это из-за меня или из-за его потребности побеждать?

Он посмел явиться в мой дом, в мое личное, священное пространство, и забрал меня у семьи. Забрал у людей, которых я люблю больше всего на свете… ничего со мной не обсудив.

И да, я знаю, что он сидел в тюрьме и никак не мог со мной связаться. Я понимаю. Это логично. Риск был слишком велик. Но понимание не избавляет от боли. Не притупляет острое чувство того, что меня бросили.

Я ничего не могу с собой поделать: мне кажется, что он оставил меня, когда я нуждалась в нем больше всего. После всего, что мне пришлось пережить… он исчез. Просто пропал. Мое сердце до сих пор не успело с этим смириться. Оставленные им следы уже давно изматывают меня. А теперь он сидит здесь и толкает речь о том, что он глава дома, о своих правилах и о том, как отныне все будет. В этом нет ничего особенно странного, ничего совершенно необычного или неприемлемого.

Но все равно больно.

Наконец он встречается со мной взглядом, а я отворачиваюсь, прикрывая грудь рукой, словно пытаюсь удержать внутри нечто жизненно важное, не дать ему выплеснуться наружу.

— Думаешь, если дашь мне все, чего я захочу, то я в тебя влюблюсь? Раста́ю? — спрашиваю я резким шепотом. — Я не просто еду в Ирландию. Меня туда увозят. После всего этого времени. После всего, что произошло.

Я шумно выдыхаю.

— И я согласилась, потому что… потому что ты говоришь, что я твоя.

Я замолкаю, подыскивая слова.

— Ты так говоришь, и все же…

Я качаю головой и замыкаюсь в себе, словно отступаю в бункер.

Мы летим на самолете в Ирландию.

Навстречу совершенно новой жизни.

А как же праздники? Увижу ли я их снова? А мой день рождения?

Я сердито смахиваю подступающие к глазам слезы, ненавидя их за то, что они меня выдают.

— Ты не можешь вот так держать чувства в себе и ничего мне не говорить, — произносит он мягко, но твердо. — Я не смогу помочь, если не буду знать.