— Я помню, как Мария купила тебе этот бурбон, — говорит она, улыбаясь при виде бутылки, которую я все еще держу, потягивая напиток.

Упоминание Марии уносит меня в прошлое, пробуждая в груди знакомое тепло.

— До сих пор вижу, как она выбирала именно эту бутылку. Задавала кучу вопросов, пыталась найти что-то, что удивит тебя, но обязательно понравится.

Я улыбаюсь и делаю глоток, представляя Марию с ее сияющими глазами и бесконечными вопросами о самых разных напитках.

— Она всегда умела находить мелочи, благодаря которым я чувствовал себя особенным, — тихо произношу я.

Теперь мой голос звучит тише, застряв между воспоминаниями о ее смехе и наступившим после него безмолвным отсутствием.

— Она делала это для всех.

— Да, — мягко соглашается Рут, рассеянно проводя большим пальцем по ручке чашки. — Делала. И чертовски хорошо у нее получалось, правда?

— Правда.

Возможно, это первый раз после смерти Марии, когда мы делимся теплыми воспоминаниями о ней без мучительного горя и слез.

Мы еще будем плакать.

Еще будем скорбеть.

Но возможность говорить о воспоминаниях делает тяжесть утраты немного легче.

Рут меняет положение и приподнимает лодыжку, разглядывая ее.

— Дай посмотрю, — бормочу я.

Я сдвигаюсь, освобождая место для ее опухшей лодыжки у себя на коленях. Бережно обхватываю ее ладонями и внимательно осматриваю.

— Намного лучше. Отек спал, и синяк побледнел, верно?

Она кивает, пока я осторожно растираю лодыжку.

— Скоро снова будешь на ногах.

Она тихо смеется, хотя в этом смехе слышится усталость.

— Ты меня балуешь, Вадька.

Правда?

Мне это нравится.

Я скучал по возможности кого-нибудь баловать. И мне нравится, что Рут это ценит.

Я едва заметно улыбаюсь и убираю с ее лица выбившуюся прядь.

— Кто-то же должен.

Я легонько тяну ее за эту прядь.

— Не то чтобы ты сама не могла о себе позаботиться.

— Спасибо, — со смехом отвечает она.

— От твоей матери ничего не слышно. Как она?

— Кажется, все по-прежнему.

Рут смотрит куда-то вдаль и прикусывает губу.

— Тебя что-то беспокоит?

Я до сих пор не могу избавиться от ощущения, что она что-то от меня скрывает.

Когда она не начинает сразу возражать, мои подозрения усиливаются.

— Рут.

Но она лишь качает головой.

— Просто сейчас слишком много мыслей. Думаю, все в порядке.

Она… думает, что все в порядке.

Ладно.

Не буду давить.

Я кладу руку ей на затылок и нежно массирую. От моего прикосновения ее взгляд смягчается, и между нами воцаряется тихое мгновение. Она вздыхает, откидывается на меня, и ее тело расслабляется в уюте дивана.

На несколько мгновений все, что находится за пределами этой комнаты, исчезает. Остаемся только мы в мягком сиянии жизни, будущее которой кажется таким неопределенным.

— Знаешь, — начинает она тише, словно тщательно подбирает каждое слово, — Мария… она была мне почти матерью, когда моя собственная мама начала… ну, когда стали проявляться признаки деменции.

Она умолкает, и по ее лицу скользит тень.

— Она водила меня покупать мои любимые конфеты просто потому, что знала, как я их люблю. Даже когда я не просила. Напоминала делать домашнее задание и научила водить машину. Не позволяла мне тащить на себе все бремя, когда мама перестала быть собой.

Я чувствую ее душевную боль по тому, как слегка напрягается тело. Хочется сказать что-нибудь утешительное, но я знаю: никакие слова ее не облегчат.

Поэтому просто крепче ее обнимаю.

— Ты словно потеряла не только сестру.

Одним ударом она лишилась всей семьи, поддержки, своей главной опоры.

— Да, — тихо произносит она. — Но… Мария всегда была рядом. Всегда заботилась обо мне. Даже когда я этого не замечала.

Ее голос слегка ломается.

— Она была всем, в чем я нуждалась.

На нас опускается тяжелая тишина. Комнату наполняют лишь звуки нашего дыхания и негромкое гудение дома, устраивающегося на ночной покой.

По привычке я включаю на экране трансляцию с камеры и вижу мирно спящего Луку.

Все спокойно.

Безмятежно.

Так, как должно быть.

Я хочу попросить ее остаться. Хочу сказать, что у нее есть место рядом с нами. Что она может переехать сюда и что это будет хорошо для Луки.

Для меня.

Но я не хочу давить на нее.

Не так быстро.

Не так скоро.

Она смотрит через мое плечо на изображение Луки и улыбается.

— Славный мальчик.

Через несколько мгновений Рут снова меняет положение и слегка поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня снизу вверх.

— Как ты стал таким хорошим отцом, Вадька? — спрашивает она все еще тронутым печалью голосом. — Перед глазами у тебя был настолько дерьмовый пример.

Я пожимаю плечами.