— Ты не приманка. Ты моя. А тем, что принадлежит мне, я не торгую.

— Вадька. — Ее голос ломается. — Ты скорее умрешь, защищая свою гребаную гордость, чем будешь жить, зная, что твоя семья в безопасности.

— Нет. Господи, Рут, нет. — Мой голос тихий, смертоносный. — Ты до сих пор не понимаешь. Дело не в страхе. Это война.

Я иду к ней.

Она не отступает.

— Они убили мою жену. Я не позволю им причинить вред моему сыну или тебе.

Мой голос срывается.

— Не могу. Не позволю. Больше никогда.

Я хватаю ее и жестко целую, до синяков, наказывая так, как мы оба жаждем. Затем отстраняюсь и прижимаюсь лбом к ее лбу.

— Неужели ты не понимаешь? Если бы я мог все изменить, то не стал бы прятаться вместе с Марией. Не схватил бы ее и не побежал. Я бы вернулся раньше и принес с собой оружие покрупнее. Я бы перебил всех ублюдков, которые хотя бы подумали к ней прикоснуться.

Я целую ее в висок.

— И ради тебя я сделаю то же самое, Рут.

Я хочу ее.

Здесь и сейчас.

В моей постели. Под моей защитой. Привязанной ко мне узами, которые невозможно разорвать.

Я прикусываю ее губу, и она стонет.

— Сегодня вечером, малышка, — шепчу я. — Вернись сегодня. Возвращайся каждую ночь. Я хочу тебя в своей постели. Хочу, чтобы ты была моей. А сейчас нам нужно вернуться в бар и организовать контрнаблюдение.

ГЛАВА 18

РУТ

— Согласна.

Я понимаю, что это могло прозвучать так, будто я согласилась со всем.

— На контрнаблюдение, — уточняю я.

В ответ он лишь тихо и тревожно рычит, жестом приказывая идти к выходу.

После проверки на слежку бар кажется опустевшим.

Никакой музыки.

Никакой толпы.

— Я не знаю, как это делать, — признаюсь я.

— Что именно?

— Жить на грани. Постоянно ждать и наблюдать.

Он подходит ко мне сзади.

Не прикасается.

Просто дышит.

— Никто не причинит тебе вреда, — говорит он. — Пока я дышу.

— А если ты перестанешь дышать, Вадька?

Я поворачиваюсь к нему.

— Что тогда?

Кажется, нам никто не обещал завтра. Мы не можем уцепиться ни за какое совместное будущее, и все, что у нас есть, — это здесь и сейчас.

— Рут, — шепчет он, качая головой.

Никакой подготовки.

Никакой нежности.

Только столкновение.

Его губы обрушиваются на мои. Зубы, язык, жар. Моя футболка рвется — буквально разрывается под его пальцами. Я вцепляюсь в его ремень. Его руки грубо и жадно скользят под мой бюстгальтер, затем вдоль позвоночника, хватают меня так, словно ему необходимо чувствовать мое тело, чтобы поверить: я все еще здесь.

Мы, спотыкаясь, отступаем в темный угол за барной стойкой.

Нет времени.

И нам все равно.

Я сбрасываю бутылки со стойки. Они с грохотом разбиваются о пол. Он поднимает меня так легко, словно я ничего не вешу, впечатвает в деревянную поверхность и целует до синяков.

— Ты этого хочешь? — цедит он сквозь зубы.

— Всегда.

Он прижимается ко мне бедрами, а я уже насквозь мокрая, уже дрожу.

— Это не будет нежно.

— Хорошо, — задыхаясь, отвечаю я. — Мне не нужна нежность. Мне нужно настоящее.

Он стонет. Пальцы на молниях, ткань отброшена в сторону, кожа соприкасается с кожей — и я тоже стону.

А затем он входит в меня.

Без церемоний.

Без мягкости.

Только потребность.

Это жестоко.

Это сломано.

Это два человека, пытающихся пережить друг друга.

На каждый его толчок я отвечаю своим движением. Кусаю за плечо, впиваюсь ногтями в спину, словно оставляю на нем метку.

Мы не шепчем обещаний.

Не говорим, что любим друг друга.

Мы просто горим.

И когда я кончаю, из меня вырывается не стон, а рыдание. Громкое, обнаженное, настоящее.

Через несколько секунд кончает и он, прижавшись лбом к моему. Его дыхание разбито.

Мы остаемся на месте.

Сплетенные.

Безмолвные.

А затем он отстраняется.

И я понимаю.

С нами не все в порядке.

Я пытаюсь поправить футболку, но она безнадежно испорчена. Неважно. Нахожу пальто онемевшими пальцами.

Он молчит.

Я тоже.

Не произнося ни слова, он прижимает мою голову к своему плечу и медленно проводит ладонью вдоль моей спины.

Мой взгляд останавливается на календаре за его плечом, приколотом к стене под рекламными листовками, и меня захлестывает ледяная волна страха.

О нет.

Этого не может быть…

Или может?

ГЛАВА 19

ВАДЬКА

Мне нравится, что она здесь, рядом со мной, и я хотел бы найти способ заставить ее остаться. Но это все равно что посадить в клетку дикую птицу, которая бьет крыльями и готова вырваться на свободу, как только откроется дверца.

И ее что-то тревожит.

Я думал, в баре мы помирились. Думал, она поняла, как много для меня значит.

Но теперь уже не уверен.