Ирландцы пока не сделали ни одного шага. Это не значит, что они ничего не планируют.

Мне не нравится бармен с золотой цепочкой. Он слишком долго пялится на твою задницу.

На большинство сообщений я не отвечаю. Иногда отправляю фотографию дерьмовой еды, которую наконец заставила себя съесть. Однажды, когда его чрезмерная забота окончательно меня достала, посылаю эмодзи со средним пальцем.

Но правда?

Я перечитываю каждое сообщение снова, снова и снова.

И дважды приезжаю к нему.

Без секса.

Его глаза ни разу не опускаются ниже моего лица. Плечи напрягаются, словно он изо всех сил сдерживается, чтобы не прикоснуться. Словно пространство между нами — граница, которую он не осмеливается переступить.

Пока все-таки не переступает.

В четверг вечером бар начинает казаться слишком тесным.

Ирландцы молчат уже слишком долго. Все напряжены… ждут, когда что-нибудь взорвется. Я протираю стойку сильнее, чем нужно, и стакан едва не выскальзывает из руки.

И тут я чувствую.

Перемену в воздухе.

Словно вот-вот ударит молния.

Поднимаю глаза.

Он здесь.

Вадька целеустремленно идет через бар.

Ой-ой.

Его взгляд прикован к моему. На нем все черное. Без куртки. Рукава закатаны до предплечий, под кожей напряженно выступают вены. Челюсть стиснута, волосы взъерошены, словно он слишком долго запускал в них пальцы, слишком много думал.

Он не улыбается, не кивает, просто надвигается.

Идет прямо к краю стойки.

Я пытаюсь заговорить.

Правда пытаюсь.

— Тебя сегодня не было. Только твои подручные, — говорю я слишком резко, слишком явно пытаясь перевести разговор в другое русло.

Он прищуривается, медленно скользя по мне взглядом.

— Я был пиздец как занят охотой, — рычит он. — Выслеживал.

Он не произносит этого вслух, но я знаю: охотится и выслеживает он вовсе не животных.

— Ты надела красную футболку, — отрывисто произносит он.

Я опускаю глаза.

Да. Надела.

Обтягивающую. Укороченную. Нелепую.

Не знаю, зачем ее выбрала.

Нет, знаю.

Его глаза темнеют.

— Иди со мной.

— В баре полно народу, — огрызаюсь я.

— Ты здесь не одна, — отвечает он, даже не оглядываясь. — Остальные справятся.

Словно он все спланировал.

Словно знал.

Сердце начинает колотиться.

— Вадька…

Но он уже уходит.

Не просит.

Забирает.

Я колеблюсь всего полсекунды.

А затем следую за ним.

В заднем коридоре пахнет разлитым пивом и дешевым чистящим средством. Дверь подсобки открыта, сверху льется тусклый свет. Я едва успеваю переступить порог, как дверь захлопывается за спиной — и его губы накрывают мои.

Никакого притворства.

Только потребность.

Когда его руки находят мою талию, ребра, горло, из моей груди вырывается низкий звук — наполовину стон, наполовину мольба. Его прикосновения грубые, но благоговейные, словно он умирал от голода, а я — единственное, что способно сохранить ему жизнь.

Я задыхаюсь, а он впитывает мой вдох. Кожа покалывает от осознания происходящего, сердце бешено бьется в груди.

— Две гребаные недели, — рычит он мне в губы. — Две недели мы притворялись, будто не кружим друг вокруг друга, как волки. Две гребаные недели ты делала вид, что не хочешь быть со мной.

Я впиваюсь пальцами в его грудь.

— Мне нужно было время. Расстояние. Все случилось слишком быстро, этого было слишком много, — говорю я, но даже моим собственным ушам протест кажется жалким и нелепым.

Он издает низкий, звериный стон и разворачивает меня к стене. Его бедро вклинивается между моими ногами, удерживая на месте. Теперь его губы на моей шее. Зубы царапают кожу, а следом успокаивающе скользит язык.

— Хочешь, чтобы я остановился? — шепчет он у моей кожи. — Слишком много? Слишком быстро?

— Ты издеваешься надо мной?

Его пальцы болезненно сжимаются на моей заднице.

— Я задал вопрос. Остановиться?

Я качаю головой.

— Даже не смей, блядь.

Его рука проскальзывает под мою футболку, ладонь медленно поднимается по животу.

— Ты — огонь, — бормочет он. — Но я готов обжечься.

Его губы повсюду: на ключице, вдоль челюсти, у края бюстгальтера. Одной рукой он задирает мою футболку, другой обхватывает грудь. Большой палец скользит по соску, пока я не начинаю задыхаться.

Кто-нибудь может войти и увидеть нас.

Но осознание этой возможности лишь сильнее разжигает желание.

Может, меня уволят.

А может, нет.

Я хватаюсь за его ремень и рывком притягиваю ближе.

— Я хотела этого, — выдыхаю я. — С тех самых пор, как ты впервые сказал мне нет.

Он тихо и порочно смеется.

— Тебе нравится испытывать мое терпение.

— Может быть, мне нравится чувствовать сопротивление.

Он рычит, и от этого звука внизу живота сворачивается жар. Затем его рука скользит вниз, пальцы проникают под пояс.

Теперь никаких игр.