Та же рука, только с меньшим количеством морщин.

Голос матери.

— Опять слезы? Думаешь, если заплачешь, тебе все сойдет с рук?

Мне снова шесть лет.

Стены расплываются.

И тут…

Вадька поворачивается ко мне.

Все вокруг исчезает.

Остается только он.

Он смотрит на меня сверху вниз, сжимая кулаки и словно боясь прикоснуться неправильно.

— Рут.

Моя нижняя губа дрожит.

Черт.

Я не хочу снова плакать.

До самой столовой он больше ничего не говорит. Воздух там стерильный, а свет слишком яркий.

— Я думал, она сказала, что на нее напали.

Я закатываю глаза.

— Видимо, именно так она и сказала. Но на самом деле кто-то из персонала попытался заставить ее пройти терапию.

Рядом стоит торговый автомат. Передо мной — стаканчик мягкого мороженого, уже наполовину растаявшего. Он придвигает его ко мне, словно мирное подношение.

Или предложение о перемирии.

Я не могу на него посмотреть. Просто продолжаю водить ложкой по мороженому.

— Ты дрожала, — наконец произносит он.

Не вопрос.

Я едва заметно киваю.

— Ты никогда не дрожишь.

— Ага. — Голос царапает горло. — Родители всегда пробуждают в нас все самое лучшее, правда?

Тишина затягивается. Он откидывается на спинку слишком маленького складного стула, сцепив руки перед собой.

— Я помню, как отец впервые меня ударил, — говорит он. — Это была просто случайность. Я уронил напиток и испачкал весь пол. Мне было пять.

Я поднимаю на него глаза. Его взгляд спокоен. Не мягкий, но и не холодный.

— Я решил, что это значит, будто со мной что-то не так. А позже понял: это он потерял контроль. Не я.

Что-то внутри меня трескается. Ложка звякает о пластик.

— И что теперь? Мы просто… стараемся быть лучше?

— Да.

Он произносит это так, словно другой истины не существует.

— Мы разрываем этот порочный круг. Иначе он сожрет нас заживо.

Я качаю головой.

— Красиво звучит для записки из печенья с предсказанием, но мы не святые, Вадька.

Его челюсть напрягается, однако он не спорит. Вместо этого наклоняется ближе.

— Ты не заслужила такого обращения. И я больше никогда не позволю никому так к тебе прикоснуться.

Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их остановить: — Мне нравится, когда ко мне прикасаешься ты.

Его дыхание обрывается. Мороженое в его руке тает нетронутым.

— Мне нравится, когда ты подчиняешь меня себе, — тише говорю я с легкой улыбкой. — Не потому, что я слабая. А потому, что доверяю тебе и знаю: ты меня не уничтожишь.

Я едва могу дышать.

Почему мне так трудно быть настолько честной и открытой?

— Мне тоже это нравится, — добавляет он.

Его голос опускается, становится хриплым.

— Когда это ты. Когда я знаю, что ты меня уважаешь. Когда отдаешься мне по собственной воле.

В груди становится тесно.

Он протягивает руку через стол и большим пальцем стирает с моей кожи полоску мягкого мороженого. Между нами сворачивается жар.

Нас обоих били, оставили шрамы. Приучили вздрагивать.

Но сейчас?

Сейчас мы выбираем другое.

Не идеальное, не чистое.

Просто лучшее.

И, может быть… для начала этого достаточно.

ГЛАВА 16

РУТ

Когда я впервые после пощечины возвращаюсь в бар Волк и Луна, кожа все еще кажется обнаженной и болезненной.

Не из-за нее.

Не совсем.

Из-за него.

Из-за того, как он поднял меня, словно я была чем-то драгоценным и хрупким. Тем, что нужно спасти.

Словно я имела значение.

Словно ему было не все равно.

А это чертовски опасно. В нашем мире привязанность — слабое место, и я прекрасно это знаю.

И все же бросаюсь в хаос за барной стойкой, словно облачаюсь в доспехи. Звон стаканов. Выкрикиваемые заказы. Неоновая дымка и слишком громкие басы. Привычный ритм возвращается, но ощущается уже иначе. Под кожей теперь постоянно зудит странное чувство…

Словно он наблюдает.

Так и есть.

Тень Вадьки вшита в каждый угол. Мне даже не нужно оборачиваться. Я чувствую его по волоскам на затылке, которые встают дыбом, когда открывается дверь. По едва заметному смещению воздуха, когда в помещение входит мужчина, слишком опасный, чтобы его игнорировать.

Он наблюдает за мной.

Всегда.

С другого конца зала. Из угловой кабинки, где притворяется, будто не охраняет меня. Молчаливый часовой в черной рубашке, с еще более темными глазами, следящий за каждым моим движением.

Не вмешивается.

Просто… находится рядом.

Несколько дней все ограничивается этим.

Он не прикасается ко мне. Не разговаривает. Только присылает по ночам сообщения, которые не дают покоя моему телефону, а мне — уснуть.

Вадька: Ты сегодня выглядишь уставшей. Поешь что-нибудь.