Словно ему это необходимо.

— Как спалось?

— Как младенцу.

Он притягивает меня ближе и благоговейно, без голода касается губами моих губ. Но я чувствую дрожь его руки. Сдержанность. Войну, которую он все еще ведет внутри себя.

— Ты не знаешь, кто я такой, Рут.

Я смотрю ему в глаза, обхватываю ладонью его щетинистую челюсть и шепчу: — Тогда покажи мне. Хватит прятаться за маской. — Я вздыхаю. — Я знаю, какой ты со мной.

И эти слова поджигают его.

Он переворачивает меня на спину так, словно я одновременно хрупкое сокровище, которое нужно баюкать, и нечто, что необходимо поглотить. Его губы находят мое горло, ключицу, изгиб груди — медленно, благоговейно, отчаянно.

— Ты не имеешь права меня бросать, — рычит он, прижимаясь лбом к моему. — Не можешь разжечь огонь и уйти.

Он целует меня в лоб.

— Скажи, чтобы я остановился, — выдыхает он у моей кожи.

Вместо ответа я обхватываю его коленями, стараясь не задеть поврежденную лодыжку.

— Я не скажу тебе останавливаться.

Следующий поцелуй — расплавленный жар, уничтожающий каждую защиту, каждый страх, каждую стену, которую он когда-либо возводил.

Он входит в меня так, словно это что-то значит.

Словно только это и имело значение всю его жизнь.

Его лоб прижат к моему, ладони обрамляют мое лицо, будто заключая клятву.

— Я не хочу тебя потерять, — шепчет он, и голос ломается.

Он не произносит того, о чем мы оба думаем.

Как ее.

Я впиваюсь пальцами в его спину, цепляясь за правду происходящего.

— Тогда не отпускай.

Через каждые несколько толчков его бедра замирают, словно он пытается не развалиться на части.

А потом мы падаем.

Господи, как же мы падаем.

Его ритм медленный и глубокий, словно он пытается запомнить, как именно я рассыпаюсь в его руках. На каждый толчок я отвечаю вздохом, стоном, мольбой.

Мы разбиваемся одновременно.

А затем мир замирает, и наше смешавшееся дыхание постепенно успокаивается.

Он остается.

Когда после мы лежим, сплетенные друг с другом, пот на коже остывает, а дыхание становится единым, он не отстраняется.

Только крепче меня обнимает.

— Останься, — произносит он мне в волосы почти беззвучно. — Просто… останься.

Я киваю, прижавшись к его груди. Глаза обжигает.

— Я хочу.

И это правда.

Господи, какая же это правда.

Но тут звонит телефон.

Не его.

Мой.

На экране высвечивается — Мама.

И я понимаю.

Я резко сажусь, простыни падают. Без его тепла кожа мгновенно покрывается мурашками. Вадька тут же приходит в полную боевую готовность и уже тянется за брюками.

Я отвечаю.

— Мам?

Но отвечает не она, а медсестра — дрожащим, встревоженным голосом. На заднем плане слышны крики матери.

— Рут, помоги мне! На меня напали!

Напали?

— Я еду, — говорю я, уже поднимаясь.

— Нет, — приказывает Вадька, вставая передо мной. — Мы едем. Но Луку с собой не возьмем.

Теперь его голос звучит иначе.

Резко. Холодно. Опасно.

— Рафаил, — говорит он, уже дозвонившись. — Ты забираешь моего мальчика. Мы с Рут…

— Мы едем туда, — заканчиваю я, дрожащими руками натягивая вчерашнюю одежду.

Тепло исчезло. Но огонь между нами?

Он все еще горит. И теперь ему есть что защищать.

ГЛАВА 15

РУТ

Голос мамы становится громче еще до того, как я заворачиваю за угол. Невнятный, истеричный — за запертыми дверями закрытого отделения назревает буря. Желудок скручивает, едва я его слышу.

— Шлюха! Ты привела его сюда? Привела его?

Она видит Вадьку — и одновременно каждого мужчину, который когда-либо разрушал ее жизнь. Неважно, что он неподвижен, словно камень, что челюсть будто высечена из чистого самообладания, а руки скрещены на груди так, словно он готов разнести все здание, но сдерживается.

В ее ярости нет логики.

Никогда не было.

Я спешу к ней.

— Мам…

Она бросается на меня, выставив похожие на когти ногти, и ее голос рассекает воздух. Я не вздрагиваю. Даже когда ладонь с такой силой обрушивается на мою щеку, что зубы клацают друг о друга.

А затем он уже рядом.

Вадька поднимает меня так легко, словно я ничего не вешу. Не грубо. Не жестоко.

Но непреклонно.

Он ставит меня за собой, будто убирает щит за спину, и поворачивается к ней, заговорив тем самым смертельно тихим голосом.

— Ударишь ее еще раз, — говорит он, — и я позабочусь, чтобы тебя зафиксировали. Тебе это не понравится.

— Пошел ты, — выплевывает она.

Он делает шаг вперед.

Она отшатывается.

— Она не твоя груша для битья. Больше нет. И она не обязана тебя прощать только потому, что стены твоей клетки обиты мягким материалом.

Медсестра вызывает охрану. Мама уже кричит, но я ничего не слышу. Щека горит, а в ушах звенит другой звук.

Еще одна пощечина.