Я глушу двигатель и смотрю на свое отражение в зеркале заднего вида. Волосы растрепаны, под глазами залегли темные круги, а брови давно пора привести в порядок. Но каким-то образом я выгляжу… сияющей. Раскрасневшейся. Словно женщина, которая влюблена.

Я запрокидываю голову на спинку сиденья, захлестнутая эмоциями.

Так и есть.

Я влюблена, хочу я этого или нет.

Может быть, я всегда его любила. Кажется, так и есть. Просто раньше было легче, когда любовь оставалась тихой — приглушенной, безопасной. Платонической.

Но теперь она изменилась.

У нее выросли клыки.

И я не знаю, как во всем этом разобраться.

Я бы отдала все, чтобы поговорить с Марией. Но даже если бы Вадька был другим мужчиной, а Мария прямо сейчас стояла передо мной, не знаю, смогла бы я признаться ей в этом.

Но он не другой мужчина.

А ее здесь нет.

Я влюблена в твоего мужа.

— Ох, Мария, — шепчу я, глядя в небо.

Вздохнув, открываю дверь и выхожу навстречу ветру.

Я иду по истертой тропинке к ее могиле. Знаю, что ее здесь нет. Не по-настоящему. Только тело и кости, разлагающаяся оболочка, в которой когда-то теплилась жизнь. Но, может быть… может быть, осталось что-то еще. Присутствие. Дух. Едва слышный отголосок той, кем она была.

Я не религиозна. Не могу заставить себя поверить в рай. Но мысль о том, что яркие, живые люди превращаются в ничто… в пищу для червей… кажется неправильной.

Должно быть что-то еще.

Может быть, она переродилась. Может быть, стала частью земли. Может быть, наконец обрела покой.

Господи, надеюсь, она обрела покой.

Я иду среди потрескавшихся, покосившихся и забытых могил. Здесь стоят деревянные кресты и черные железные ограды, к каменным надгробиям прикреплены православные иконы. Четки, свечи в стеклянных подсвечниках, кириллические имена, высеченные на крошащемся мраморе.

Русские кладбища отличаются от остальных — они больше похожи на святилища, чем на места скорби. На надгробиях вырезаны портреты, семейные склепы увенчаны куполами, а оставленные кем-то свечи все еще мерцают на холоде. Это уединенные места горя, памяти и благоговения.

Я вздыхаю и сжимаю пальцами переносицу. Это ничуть не помогает сдержать подступающие слезы. Грудь болит. Сердце колотится, отбивая ритм боли, а голова словно переполнена до отказа.

Могила Марии находится на небольшом холме и окружена белыми лилиями — ее любимыми цветами. Несмотря на нависшие над головой тучи, трава здесь ярко-зеленая. Рядом голубыми островками цветут незабудки.

Я не была здесь две недели, и чувство вины разрывает меня изнутри. Неужели так все и происходит? Недели незаметно перетекают в месяцы, а потом — в годы?

Но сюда тяжело приходить.

Всегда тяжело.

Здесь я плачу. А я больше не хочу плакать. Но мне нужно поговорить с сестрой.

Я ускоряю шаг, помня, что времени мало и мне нужно ехать на работу. Только завернув за угол, я замечаю их — блестящие, до боли знакомые хромированные колеса.

Я замираю. Сердце переворачивается в груди, пока сознание пытается осмыслить увиденное.

О боже. Нет. Нет, этого не может быть.

Не я одна приехала навестить ее могилу.

Его тоже привело сюда чувство вины?

Я думала, что справлюсь. Думала, что едва-едва, но удерживаю себя в руках. Однако увидеть его здесь?

Господи, нет.

Он стоит на коленях перед ее надгробием, и кожаная куртка облегает широкие плечи, словно вторая кожа. Голова опущена, руки безжизненно лежат на коленях, и, клянусь, выглядит он так, будто несет на плечах тяжесть всего мира.

Он скучает по ней. Конечно, скучает.

Пусть я и не религиозна, древние слова — и станут двое одной плотью — почему-то кажутся правдой.

Вадьке нужно поговорить с ней так же, как и мне.

— Прости меня, — шепчет он, и эти слова остро и мучительно рассекают воздух.

Он сидит ко мне спиной, не подозревая о моем присутствии. Я чувствую себя подглядывающей, но поворачивать назад уже слишком поздно.

— Прости, — снова шепчет он. — Я не должен… Знаю, что не должен… Раньше я никогда даже не смотрел на нее так. Но я скучаю по тебе. Господи, как же я по тебе скучаю. А она тебя любила.

Его голос ломается — нет, раскалывается, словно переломленная кость.

— Ей так сильно тебя не хватает. А я… я люблю ее. Прости.

Он качает головой, и по дрожи его плеч я вижу, насколько он отчаялся.

— Мне так, блядь, жаль. Но это… это правильный выбор. В нем есть смысл. Она любит Луку, Мария. Никто не любит его так, как я. Кроме Рут. И ты знаешь, что со мной она будет в большей безопасности, чем с кем-либо еще на земле. Ты это знаешь.

Я не должна этого слышать. Знаю, что не должна. Я последний человек, которому следует сейчас здесь находиться. Самый последний.

Вина и без того разъедает меня, словно кислота, но я не могу пошевелиться.

И не стану.