Я никогда не забуду, как увидела его — такого сильного, могущественного — поставленным на колени собственным горем. В этом есть какая-то сокрушительная красота.

Я тянусь к нему, чтобы вытереть слезы, а он нежно убирает волосы с моего лица.

— Дай посмотрю лодыжку, — тихо говорит он.

Вот что-то осязаемое. Настоящее.

Он осторожно наклоняется и бережно обхватывает мою лодыжку ладонями. Я морщусь — господи, как же охрененно больно.

— Синяк. Как минимум растяжение, — бормочет он, внимательно осматривая ногу. — Не думаю, что она сломана, но ты определенно что-то потянула. Ходить на этой ноге не сможешь.

Я вздыхаю.

— Прекрасно. И как мне теперь работать?

— Купим тебе ортопедический ботинок, может быть, костыли. Но, если честно, лучше бы ты вообще не работала.

— Лучше бы я вообще не растягивала лодыжку, — отвечаю я со вздохом.

Он тоже вздыхает.

— Да. Знаю. Черт, малышка.

Господи, как же мне нравится, когда он так говорит. Нравится звук его голоса.

Мне нравится в нем все.

— Уверена, что пришла сюда не шпионить за мной? — спрашивает он, приподняв бровь.

Я качаю головой, и на губах появляется тень улыбки.

— Просто нам одновременно пришла в голову одна и та же гениальная, трагическая идея.

Никто из нас не произносит вслух то, о чем думают оба: вчерашний беспорядок, этот клубок горя, утешения и потребности друг в друге привел нас сюда.

Может быть, горе так и действует. Толкает тебя в объятия единственного человека, который способен понять.

Интересно, могу ли я доверить это Зое? Эта женщина — настоящий сейф, да еще и укрепленный сталью.

— Здесь очень красиво, — шепчу я, и голос срывается, когда я смотрю на могилу. — Ты прекрасно за ней ухаживаешь.

— Спасибо, — тихо отвечает он. — Так, ладно. Давай разберемся. Как ты сюда добралась?

— На машине.

— А я на мотоцикле. — Он хмурится. — Тебе сейчас нельзя на него садиться. С такой лодыжкой ты не сможешь удерживаться, да и ногу нужно держать приподнятой. Я поведу твою машину, а за мотоциклом пришлю кого-нибудь из своих ребят.

— Я думала, ты никому не доверяешь свой мотоцикл.

Он медлит.

— Не доверяю. Но твоя безопасность важнее.

Я прижимаю ладонь к груди, чувствуя, как трепещет сердце.

— О-о-о. Ты сейчас заботливый? Вадька, это точно ты?

— Не вредничай, — рычит он.

И именно этот голос гарантирует, что я продолжу вредничать — хотя бы ради того, чтобы он снова заговорил со мной так.

По правде говоря, я не люблю нуждаться в помощи. Ненавижу от кого-то зависеть. Я горжусь своей силой.

Вся эта ситуация — полный отстой.

— Давай посадим тебя в машину и покажем врачу.

— Я ненавижу ходить к врачам, — ною я, прекрасно понимая, что звучу как ребенок.

И даже надуваю губы.

— У Рафаила разве нет своего врача?

— Есть. — Он ухмыляется, приподнимая брови. — Но ты же не из братвы, помнишь? Кажется, именно ты недавно мне об этом напомнила.

Блядь, ну за что мне все это?

— Думаю, со мной все хорошо, — пытаюсь возразить я, поднимаясь.

— Рут.

Он даже не дает мне попробовать. Просто подхватывает на руки и несет.

— Пусть врач решает, все ли с тобой хорошо.

— А тебя кто спрашивал? — ворчу я.

Он наклоняется ближе, и его шепот обжигает мое ухо.

— Я знаю, как ты ненавидишь, когда тебе указывают, что делать, Рут, — произносит он тихо и угрожающе. — Но тебе нравится, когда тебя шлепают по заднице. А сейчас ты, маленькая вредина, нажимаешь на все мои гребаные кнопки. Продолжай. Посмотрим, что будет.

Я бы отвернулась от него, но куда, черт возьми, мне деваться? Повернусь в одну сторону — буду смотреть в эти прекрасные глаза. В другую — еще сильнее прижмусь к этой абсолютно греховной груди.

Не самое плохое положение.

По крайней мере, мы больше не говорим о моей мертвой сестре, с горечью думаю я.

И да, я знаю, насколько это пиздецовая мысль.

Подайте на меня в суд.

— Где ты припарковалась? — спрашивает он, даже не запыхавшись.

Как? Как он умудряется даже не дышать тяжелее? Он несет на руках целого человека. Я умудряюсь запыхаться, пока несу канистру молока.

— За углом.

Мы идем молча, и теперь, когда ступня свободно болтается в воздухе, боль усиливается. Лодыжка горит. В глазах скапливаются слезы, и, кажется, дело уже не только в ноге.

Мне больно целиком.

Вся эта ситуация причиняет боль.

— Ты в порядке? — спрашивает он так нежно, что у меня сжимается горло.

Когда мы были моложе, я не знала этой его мягкой стороны. Отцовство его изменило.

— Очень больно, — шепчу я, с трудом сглатывая. — Прости.

— Мы уже это обсуждали, Рут, — произносит он с легким укором.

— Что именно?