— И она была права.

Я с шумом выдыхаю.

— Я горжусь тем, что до сих пор ни разу не поднял руку на сына. Ни единого раза. Лучше быть слишком снисходительным, чем вымещать злость на ребенке.

— Согласна, — отвечает Рут. — Он не избалован. Он маленький ребенок. Ты установил для него правила и приучаешь к дисциплине. А дисциплина не обязана причинять боль или унижение.

Она качает головой.

— Такое чувство, что наше детство было полной противоположностью. Хотя ты и так знаешь, в каких условиях выросла я.

Знаю.

Ее мать была слишком больна, чтобы заботиться о детях. Иногда они ложились спать голодными — еды постоянно не хватало. Жили в полуразрушенной квартире, которую едва могли оплачивать, пока Мария не начала работать и помогать семье держаться на плаву.

Я женился бы на ней, когда нам едва исполнилось двадцать. Но она отказалась выходить за меня, пока Рут не стала достаточно взрослой для самостоятельной жизни, а ее мать не получила необходимую помощь.

Такой была Мария.

Всегда кого-то несла на плечах.

Всегда ставила себя на последнее место.

Порой я это ненавидел. Ненавидел, что мир никогда не давал ей передышки, а она о ней и не просила. Будто считала страдание чем-то благородным, если благодаря ему любимые люди продолжали дышать.

Я чувствую на себе взгляд Рут. Ее молчание не пассивное, а намеренное — тяжелое давление в груди.

Когда наконец поднимаю голову, она смотрит так, словно видит все.

Вину, которую я пытаюсь похоронить.

Мужчину, каким был раньше.

Того, кто не смог спасти ее сестру.

Она не сразу заговаривает.

Снова тянется через стол и на этот раз крепко сжимает мою руку — не нежно, а словно возвращая меня на твердую землю.

— Не только ты ее потерял, — добавляет она едва слышным шепотом.

Я киваю.

Потому что, если сейчас заговорю, могу сказать что-нибудь не то.

Или, что еще хуже, высказать все, что никогда не позволял себе чувствовать.

Рут снова поднимает стакан, но ее рука дрожит.

Она пьяна?

Я удивленно смотрю на поднос с пустыми стаканами возле нас.

Она задерживает на мне взгляд чуть дольше, чем нужно.

— Ты хорошо носишь свое горе, Вадька.

Слова слетают с губ мягко. Она с трудом сглатывает и ставит стакан на стол.

— Я делаю то же самое. И это не комплимент. Горе — это… броня. Ты носишь ее, чтобы никто не смог прикоснуться к тому, что скрывается под ней.

Я не отвечаю.

Она продолжает, словно уже не может остановиться: — Иногда мне кажется, что тебе нравится быть сломанным. Будто это дает право ничего не чувствовать.

Ее голос срывается.

— Так легче отталкивать всех от себя.

Она говорит обо мне?

Или о себе?

Мой взгляд становится острее. Пальцы сильнее сжимают стакан.

Но она не отступает.

Откидывается на спинку стула, глаза блестят — вызывающие и влажные.

— Я понимаю. Правда. Но разве это можно назвать жизнью?

Ее губы приоткрываются, словно она хочет забрать свои слова обратно…

Но не делает этого.

В любом случае уже слишком поздно.

Она вздыхает.

— Хотя люди принимают это за силу.

Мой голос звучит тихо.

— Думаешь, мне нужна чья-то жалость?

— Думаю, тебе вообще ничего не нужно.

Она слегка покачивается, но тут же восстанавливает равновесие.

— В этом и проблема.

Я подаюсь вперед.

Совсем немного.

На мгновение ее уверенность дает трещину. Но затем губы изгибаются в улыбке.

— Мне не следовало этого говорить.

Сожаление?

У Рут?

Я пожимаю плечами.

— Ты ведь никогда не умела сдерживаться, когда хотела сказать правду?

В выражении ее лица что-то мелькает.

Трещина в показной браваде.

— Я тебя не жалею, Вадька, — бормочет она. — Просто… я тебя вижу. И порой мне кажется, что это еще хуже.

Одновременно приходят два сообщения — от Зои и от Рафаила.

Зоя: Лука уснул.

Рафаил: Ты нужен нам сейчас.

Я кладу телефон на стол и подавляю вздох.

Долг зовет.

На короткое мгновение я почувствовал облегчение. Освободился от горя, которое постоянно ношу в себе, и обязанностей, нависающих над головой петлей.

На одно короткое мгновение я снова почувствовал себя прежним.

И хочу вернуть это чувство.

— Нам пора, — тихо говорю я.

По выражению лица Рут догадываюсь, что она ощущала то же самое.

Не знаю, хорошо ли это.

Мы идем в глубь бара. Проходим мимо дверей туалетов и запертой кладовой. Дальше начинается неприметный коридор, где покоробленные деревянные доски сменяются новым линолеумом.

В самом конце, за рядом промышленных мусорных контейнеров, находится неосвещенная дверь.

Без ручки.

Только черная панель на стене.

Я ввожу код.

Щелк.

Дверь с шипением приоткрывается на несколько сантиметров.