Но я слишком завороженно смотрю на его большие ладони, лежащие по обе стороны от двигателя, на губы, сжатые в тонкую линию, и вспоминаю, с какой удивительной легкостью он справился с моей матерью.

Ох, Вадька.

— Я не проверяю, насколько хорошо ты ухаживала за машиной, Рут. Я пытаюсь понять, не копался ли в ней кто-нибудь.

Все годы после того, как сестра вошла в эту семью, я была связана с Копыловыми лишь косвенно. И только сейчас впервые осознаю, насколько жизнь Вадьки — и даже моей сестры — отличалась от моей.

Да, когда я добывала сведения, то передавала их семье.

Да, я подружилась с Копыловыми.

Но не припомню, чтобы мне хоть раз приходилось задумываться, не копался ли кто-то в моей машине.

Что все это означает?

Я вспоминаю, как ходила за покупками с Марией, а ее сопровождали телохранители. Вспоминаю маленький красный огонек на ее телефоне, означавший, что Вадька постоянно отслеживает ее местоположение.

Мне казалось, что это чересчур.

Что он перегибает палку.

Я никогда по-настоящему не понимала, что происходило.

Но теперь я начинаю понимать.

Снова растираю руки, но это почти не помогает согреться.

— Надень мою куртку, — рокочет он, кивая на кожаную куртку, брошенную на сиденье.

Нет.

Не хочу надевать его куртку. Она будет пахнуть им, окажется теплой, кожаной, а это все слишком, блядь, интимно. Я сейчас не готова к близости.

Не теперь.

Поэтому качаю головой.

— Со мной все нормально.

Он переводит взгляд на меня. Я жду, что он начнет настаивать, но Вадька лишь качает головой и снова возвращается к машине.

— Ну?

— Думаю, дело в стартере. Не вижу никаких признаков того, что кто-то копался в машине. Пока.

— Тогда вызовем эвакуатор или…

— Нет. Я попрошу Матвея забрать ее. Он внимательнее все осмотрит. Ты сядешь сзади на мой мотоцикл, и я отвезу тебя домой.

Что он подразумевает под домом?

Собирается отвезти меня к себе? В семейный дом Копыловых? Или в мою квартиру?

Имеет ли это значение?

Мне просто нужно отсюда уехать.

— На этой машине ты никуда не поедешь, — рычит он.

Я открываю рот, чтобы возразить.

— Это не обсуждается.

Голос стальной.

Окончательный.

Не только потому, что он привык все контролировать, но и потому, что заботится обо мне своей жестокой, невыносимой манерой, от которой хочется одновременно кричать и таять.

И какого черта рядом с ним я чувствую себя в безопасности?

Поэтому поступаю единственным разумным образом — киваю и соглашаюсь.

И все же…

— Но я никогда раньше не ездила на мотоцикле.

Его брови удивленно приподнимаются.

— Правда? Это легко. Я помогу.

Я даже не уверена, что сестра когда-нибудь каталась с ним. Она боялась мотоциклов и ненавидела, что он на них ездит, но в конце концов уступила, увидев, сколько радости ему это приносит.

У него один из тех массивных, мощных мотоциклов. Чертовски красивый — весь из блестящего черного металла и серебристого хрома.

Я провожу пальцем по черному краю шины и только по дрогнувшему уголку его губ понимаю, что Вадька за мной наблюдает.

Он вытирает руки тряпкой.

— Откуда она у тебя? — спрашиваю я.

— Всегда вожу с собой, — отвечает он так, словно это самая естественная вещь на свете.

Я ношу в сумочке блеск для губ, а он возит на мотоцикле тряпки.

Ну ладно.

Прекрасно.

Почему так сексуально наблюдать, как он отступает от открытого капота и вытирает масло с больших мужественных рук? Рукава белой рубашки закатаны до локтей, ворот расстегнут, открывая загорелую кожу и татуировки.

Хорошо.

Все в порядке.

Пора взять себя в руки.

Вадька объективно привлекательный мужчина.

Факт.

Нужно быть полной дурой, чтобы этого не замечать.

Еще один факт: он был женат на моей сестре.

Должно ли это вызывать отвращение?

Понятия не имею.

Вызывает?

Вздох.

Нет.

Заставляет чувствовать себя виноватой?

Еще как, блядь.

Почему?

Меня к нему тянет?

Без вопросов.

Я практически сохну по нему, как школьница.

Значит, следующий вопрос…

Его тянет ко мне?

Я видела, как он влюбился в мою сестру. Видела, как сильно ее обожал. Была рядом в день, когда в нее стреляли, и смотрела, как она умирает у него на руках.

И до конца жизни ни за что не забуду его криков. Как он пытался ее спасти, умолял о помощи.

Этот звук преследует меня до сих пор.

Я отворачиваюсь от него.

Хочу стереть ту ночь. Не только потому, что Мария должна быть сейчас рядом, но и потому, что не желаю снова и снова переживать ту боль — как происходит каждый раз, когда я нахожусь с Вадькой.

Тогда почему кажется, что только он понимает: в моем сердце осталась дыра, которую уже никто и никогда не заполнит?

Он подходит и молча снимает кожаную куртку с сиденья мотоцикла.

— Ты ее наденешь, и это не предложение. Ездить на мотоцикле без кожаной защиты небезопасно.