Похоже, его это совершенно не волнует.

Разумеется, не волнует.

Он никогда ни ради кого не менял себя.

— Ты справилась, — наконец говорит он. — Мы на месте.

Затем обращается к кому-то за дверью: — Нам нужна минута.

Его голос звучит ровно и тихо, но я слышу напряжение.

Моргаю, и возникает ощущение, будто я просыпаюсь.

— Понял. Рут, ты в порядке?

Я вдыхаю, затем выпускаю воздух и слабо улыбаюсь Рафаилу сквозь слезы.

— Да. Оказывается, у меня начинается клаустрофобия, когда я оказываюсь в маленьком замкнутом пространстве, напоминающем гробницу.

— Понял, — повторяет он.

Мои щеки вспыхивают. Я ожидаю увидеть рядом еще кого-нибудь, но, похоже, мы находимся в небольшой закрытой прихожей. Обувь и пальто аккуратно сложены вдоль стены. Для головных уборов предусмотрен отдельный шкаф.

Вокруг тихо.

— Телефон положи сюда, — говорит Рафаил, указывая на сейф. — И здесь придется привести себя в порядок. Мы стараемся поддерживать помещение обеззараженным. Места мало.

— Поняла.

Все происходящее кажется нереальным.

— Кто еще здесь? — спрашивает Вадька.

— Родион и Эмбер. Ты. Лука. Все остальные во втором конспиративном доме. Дети находятся у матери Полины.

А мать Полины — не кто иная, как Екатерина Романова.

Значит, они в безопасности.

— Даже не представляю, что бы мы делали со всеми детьми в таком месте, — признается Рафаил.

Вадька улыбается, и от него исходит тепло, словно от угасающего костра, в котором все еще тлеют угли.

— Мне нужно увидеть Луку, — говорит он. — Мы можем посмотреть на него и не разбудить?

— Разумеется, — отвечает Рафаил.

Он ведет нас по короткому коридору и стучит в дверь. Через несколько секунд с другой стороны слышится шорох.

Несмотря на суровые обстоятельства, дом оказывается удивительно уютным. Стены окрашены в мягкие нейтральные оттенки, свет теплый и приглушенный. Видно, что здесь живут: на спинке дивана лежат одеяла, на полке стоят недопитые чашки, на приставном столике сложены книги.

Тесно, но не холодно.

Зоя открывает дверь и прикладывает палец к губам. Шевелит пальцами в знак приветствия, а затем указывает на кровать, где крепко спит Лука.

Мое сердце тает.

— Как он себя вел? — мягко спрашивает Вадька.

— Отлично, — так же тихо отвечает Зоя. — Я дала ему теплого молока, и он уже начал засыпать. К тому же Родион сегодня вымотал его играми на улице, поэтому Лука очень устал. Уснул прямо за ужином.

Я обожаю это.

Обожаю их.

Мне нравится, что у Луки есть не только мы с Вадькой — наполовину живые из-за собственного горя, — но и другие люди.

Целая маленькая деревня, помогающая его растить.

— Я читала ему сказки, пока он окончательно не уснул, — тепло добавляет Зоя. — Такой милый. Положил голову мне на плечо.

Вадька улыбается и почти самому себе тихо говорит: — Он любит, когда ему читают.

Затем пересекает комнату и опускается на колени возле кровати. Его лицо смягчается, когда он проводит большой мозолистой ладонью по голове сына. Осторожно убирает влажные волосы со лба Луки.

Он произносит что-то по-русски, но я не совсем разбираю слова.

Кажется, желает сладких снов.

Глаза Зои блестят.

Мои тоже.

Хорошо.

Значит, дело не только во мне.

Я опускаюсь на колени с другой стороны кровати и смотрю на маленького, похожего на ангела племянника. Есть в спящих детях что-то, что трогает сердце сильнее всего на свете.

Щеки Луки покрыты ярким розовым румянцем. На нем пижама с Суперменом, которая уже немного мала и натянулась на все еще круглом животике.

Мы с Вадькой одновременно наклоняемся, чтобы поцеловать Луку в лоб…

И замираем, едва не соприкоснувшись носами.

Первой отстраняюсь я. Поднимаю маленькую ладонь Луки и целую каждую милую костяшку. Затем поправляю вокруг него одеяло и поднимаюсь.

От одного вида спящего в безопасности ребенка, который спокойно дышит и отдыхает… мое сердце тоже обретает покой.

Лука шевелится и переворачивается.

Один сонный глаз открывается.

— Папа, — тихо произносит он, а затем смотрит на меня.

Его веки снова опускаются. С сонной улыбкой он глубже зарывается под одеяло.

Когда Вадька поднимается, его глаза тоже блестят от слез.

Почему мы вообще внушили мужчинам, что плакать неправильно?

Если у меня когда-нибудь появится сын, я обязательно объясню ему, что эмоции — это сила. Что хорошие мужчины плачут.

Что плачут все.

Все без исключения.

Выйдя из комнаты, Вадька тяжело вздыхает. Я подавляю зевок.

Черт, как же сильно мне хочется спать.

По другую сторону двери нас встречает Рафаил.

— Итак… есть только одна проблема, — произносит Рафаил, прочищая горло.

Он засовывает руки в карманы, и, кажется, впервые в жизни я вижу, как Рафаил выглядит смущенным.