На кону в буквальном смысле стоят человеческие жизни, а Зоя беспокоится о том, чтобы нас накормить. Вечная маленькая наседка — такой она была даже в детстве.

Я помню, как она впервые увидела синяк на моем плече после того, как отец меня ударил.

Гребаный ублюдок.

Помню, как она начала понимать, что синяки на руках и щеках появлялись не из-за падений и столкновений со стенами, как я всем рассказывал.

Что я вовсе не был таким неуклюжим.

Она протянула маленькую дрожащую руку и прикоснулась к синяку под моим глазом.

— Никто не идеален, Вадька. Но и такого никто не заслуживает.

В ту ночь я спал на диване у Копыловых.

И больше никогда не возвращался домой.

— Я попрошу приготовить для вас еду, — говорит она. — Лука устал. День был насыщенным. Когда вы вернетесь, он, возможно, уже будет спать.

— Знаю. Я просто хочу, чтобы у малыша все было хорошо. Спасибо.

Я решаю рассказать Рут, что происходит. По связи ввожу ее в курс дела и говорю, что она должна поехать со мной.

И тут понимаю, что мне нравится ощущать ее позади себя.

Если честно, от этого становится немного грустно. Мне так и не удалось уговорить Марию сесть со мной на мотоцикл.

Рут напоминает сестру.

Но только лучшими чертами Марии.

Вероятно, она боится, что, глядя на нее, я вижу уменьшенную, более молодую версию сестры.

Черт, я и сам этого боялся.

Но это не так.

Я вижу Рут.

Умную, своевольную и немного хаотичную Рут.

Самую преданную женщину из всех, кого я знаю.

Самую сильную.

Ту, что мертвой хваткой скрывает собственную уязвимость — крепче любого человека, которого я встречал.

К тому времени, когда мы сворачиваем на длинную тихую улицу, уже наступают сумерки. Я внимательно проверяю, нет ли за нами хвоста.

Ни подозрительных теней.

Ни фар, неотступно следующих сзади.

Только ровный рокот двигателя под нами и медленный, неуверенный выдох Рут, когда я осторожно направляю мотоцикл в узкий переулок.

Мы не подъезжаем к главному входу.

Это было бы самоубийством.

Я глушу двигатель за заброшенной автомастерской с проржавевшей вывеской и заколоченными окнами. Задний двор засыпан гравием и зарос сорняками.

Только местные знают, что гаражные ворота все еще работают.

Поднимаясь, они издают протяжный скрежет.

Мы бесшумно закатываем мотоцикл внутрь. Освещение выключено. Лишь единственная лампочка с датчиком движения начинает мерцать, когда мы проходим под ней.

Я выключаю зажигание.

Рут соскальзывает с сиденья позади меня и хмуро осматривается.

— Это не может быть конспиративным домом.

— Нет.

Я беру ее за руку, прежде чем она успевает куда-нибудь уйти.

— Это вход.

Мы идем пешком. Огибаем гараж и пересекаем разбитый переулок.

На такие места лучше не смотреть слишком долго, если хочешь остаться в живых.

Я останавливаюсь возле боковой двери грязного дайв-бара. Выцветшие буквы над навесом складываются в название — «Полумесяц». В шестидесятых здесь был джаз-бар.

Теперь о нем почти все забыли.

Но не мы.

Мы заходим внутрь. Помещение почти пустое: только пожилой бармен протирает стакан и молчаливый мужчина в углу, который даже не поднимает головы.

Музыки нет.

Лишь гул старого холодильника и размеренное тиканье медленно вращающегося потолочного вентилятора.

Рут косится на меня.

— Здесь мы будем пить или умирать?

Я едва не улыбаюсь.

— Возможно, и то и другое. Пойдем. Найдем столик.

— Вообще-то я бы не отказалась от дешевого пива, — бормочет она.

Господи, я тоже.

Я смотрю на телефон и вижу сообщение от Рафаила.

Рафаил: Зоя пытается уложить Луку. Он почти уснул. Если вы сейчас войдете, он снова разыграется. Можете немного потянуть время?

Я показываю сообщение Рут.

— Бинго.

Мы берем напитки и усаживаемся в одиночестве в глубине бара. Она развлекает меня историями с работы.

Рассказывает о драке из-за пролитого напитка: какой-то деловой хлыщ в льняном пиджаке толкнул не того мужчину, и его зубы познакомились с барным стулом.

О парне, который пытался с ней флиртовать, подсунув сборник стихов с загнутыми уголками и подчеркнутыми строчками, — словно снабженный его примечаниями Пабло Неруда должен был сразить ее наповал.

А еще о начинающем плейбое, который заказал безалкогольную водку и заявил, что он трезвый, но веселый.

На что она ответила: — Тогда почему ты так стараешься?

Она заставляет меня смеяться.

По-настоящему.

Смех вырывается из груди прежде, чем я успеваю запереть его внутри.

На мгновение забываю, что гребаные ирландцы пришли в движение. Что мы собираемся укрыться в конспиративном доме, чтобы никто не пострадал.

Что внутри я должен быть мертв.

Но каким-то образом сижу здесь, пью дешевое пиво и смеюсь с сестрой покойной жены, прячась, словно беглец, в месте, о существовании которого почти никто не знает.

В этом есть что-то бунтарское.