— А ты?

Он одаривает меня уничтожающим взглядом и закатывает глаза, а затем держит куртку, раскрывая рукава, чтобы я могла ее надеть.

Я краснею, отворачиваюсь и просовываю руки в рукава.

Я оказалась права.

Кожа мягкая, словно масло, еще теплая и пахнет им.

И мне это безумно нравится.

— Но у меня нет…

Не успеваю договорить, как он нахлобучивает мне на голову шлем. Затем помогает отрегулировать ремешок.

— Полагаю, вместе с тряпками ты возишь запасной шлем?

— Да, — рокочет он. — Но этот подбирали для твоей сестры.

Господи.

На мне шлем, который должна была носить моя сестра… сидя позади своего мужа на его мотоцикле.

Но потом он тихо добавляет: — Она ни разу его не надела. Я просто всегда возил шлем с собой на случай, если она передумает и все-таки решится попробовать.

И мое сердце…

О господи, мое сердце.

Со мной все очень плохо.

Кажется, мне нужен психотерапевт или что-нибудь в этом роде.

— Я не умею ездить пассажиром на мотоцикле, — признаюсь я, и мне хочется по-детски надуть губы.

Мне неприятно признаваться, что я чего-то не умею. Я высоко ценю собственную независимость и самостоятельность.

Но он не поддразнивает меня.

Не смеется.

Просто смотрит тихим, уверенным взглядом и говорит: — Почти ничего уметь не нужно. Просто садись и крепко держись.

Он устраивается на мотоцикле, слегка поворачивается и подзывает меня жестом.

— Поставь левую ногу на подножку. Перебрось правую через сиденье. Теперь садись ближе… Да, вот так. А теперь обхвати меня за талию.

Я выполняю его указания.

Чувствую, какой он сильный, крупный и мускулистый.

Близость мгновенно становится интимной — настолько, что я к этому не готова.

— Просто держись, — говорит он. — Обхвати меня за талию и не отпускай. Я умею управлять мотоциклом. Ничего плохого с нами не случится.

Он запускает двигатель, и мы трогаемся.

И все мои безумные, саморазрушительные мысли, пропитанные скорбью…

Исчезают.

Потому что.

Это.

Потрясающе.

Сердце взмывает, разум проясняется, восторг затапливает каждую конечность.

А мы еще даже не разогнались.

Мои руки обнимают единственного человека, на которого я могу положиться. Я сижу позади него, выбившиеся из-под шлема волосы развеваются, ветер хлещет по телу, а машины вокруг превращаются в размытые пятна.

Никогда в жизни я не чувствовала себя такой свободной.

— Это потряса-а-а-а-юще! — кричу я в воздух, но ветер мгновенно проглатывает слова.

Даже не знаю, слышит ли он меня.

Вадька управляет мотоциклом с безупречным мастерством — словно был рожден для этого. Уверенно и грациозно. Кажется, он немного красуется передо мной.

И меня это вполне устраивает.

Я не знаю, как объяснить происходящее, кроме одного слова…

Красиво.

Как дикая лошадь, несущаяся галопом по полю. Как орел, взмывающий в небо. Как водопад, обрушивающийся на острые скалы.

В том, как Вадька ведет мотоцикл, есть нечто величественное, могущественное и опьяняющее.

Ничего подобного я в жизни не видела.

Я сдерживаю слезы.

Не знала, насколько сильно мне это нужно.

Не хочу останавливаться.

Хочу, чтобы он продолжал ехать вечно.

Хочу навсегда остаться здесь — на заднем сиденье его мотоцикла, забыв о боли, страхах и тревогах.

Забыв, что сестра погибла так, как никогда не должна была погибнуть.

Забыв, что я не смогла удержать осколки семьи вместе, как бы ни старалась.

Забыв обо всем, кроме одного — свободы здесь и сейчас.

Я не знаю, куда мы едем и как туда доберемся.

Вижу, как он касается боковой части шлема, и кажется, будто что-то говорит.

А потом его голос раздается прямо у меня в ухе: — Как ты там?

О боже.

В шлемах есть переговорные устройства?

Это так круто.

Я сижу прямо за его спиной и теперь слышу голос так, словно он шепчет мне на ухо.

Разумеется, сквозь вой ветра и рев двигателя мы не могли бы услышать друг друга. Но затем голос Вадьки снова потрескивает у меня в ухе — низкий, хриплый и невероятно близкий.

— Нажми кнопку с левой стороны. Услышишь щелчок. Это означает, что теперь я тебя слышу.

Я шарю пальцами по шлему, слегка дрожа, нахожу маленький выпуклый кружок и нажимаю.

Щелк.

— Хорошо, — говорит он.

Его голос проникает прямо в голову, словно теперь он находится внутри меня.

— Возле подбородка есть микрофон. Не кричи. Просто говори. Я услышу все.

От того, как он произносит последние слова — я услышу все, — по позвоночнику пробегает дрожь.

— Даже если я буду тебя материть? — проверяю я.

Поддразнивание вырывается автоматически — броня против внезапной беззащитности, которую я ощущаю, слушая его голос и крепко обнимая его тело.