Гребаная нахалка.

Рут: Он сказал пожалуйста. Я подкупила его дополнительной порцией взбитых сливок и ни о чем не жалею.

Я тихо смеюсь. Большой палец задерживается над экраном дольше, чем следовало бы.

Что я делаю?

Печатаю сообщение, прежде чем успеваю передумать.

Вадька: Ему повезло, что ты рядом. Я серьезно.

На экране появляются три точки.

Исчезают.

Появляются снова.

Словно мое сообщение выбило ее из равновесия. Обычно ответ у нее готов мгновенно.

Поэтому я отправляю еще одно.

Вадька: У меня куча дел. Вернусь поздно.

Рут: О нет. Пропустишь захватывающие утренние споры о мультиках и экзистенциальный ужас за чашкой кофе?

Я стону.

Вадька: Ты опять включила ему этот дурацкий мультик про синюю собаку?

Рут: Даже не начинай. Эта дурацкая гребаная синяя собака сейчас удерживает нашу семью от распада, Вадька.

Я слишком долго смотрю на одно слово.

Семья.

Оно не должно подходить.

Но подходит — слишком, блядь, хорошо.

Возможно, это хуже всего, потому что, стоит закрыть глаза, я по-прежнему вижу ее на своей кухне: босую, с волосами, закрученными на макушке подобно грозовой туче. Она наклоняется к Луке с легкой полуулыбкой, словно мир вокруг нас не рушится, а ее сердце не разбито на такие же осколки, как мое.

Она стоит там же, где стояла Мария.

Где покачивала бедрами и что-то напевала, пока готовила кофе.

Рут поет мимо нот.

У Марии был голос ангела.

Это… иначе.

И я скучаю по ней.

Так сильно, блядь, скучаю.

Лука напоминает мне Марию.

И Рут тоже…

Только совсем не так, как я ожидал.

ГЛАВА 5

РУТ

Я не сразу понимаю, что все еще смотрю на телефон, — только когда Лука тянет меня за руку. Я растерянно моргаю и пытаюсь понять, что сейчас произошло.

Вадька связывает меня с сестрой так, как никто другой.

Во всяком случае, по-настоящему.

Мама помнит Марию из нашего детства — девочку с косичками и разбитыми коленками, которая босиком танцевала во дворе. А меня почти не помнит. Теперь уже нет. Поэтому после каждого визита к ней внутри остается еще больше пустоты. Я чувствую себя еще более израненной. Беззащитной.

Все становится только больнее.

Кроме Зои, среди моих друзей — лишь несколько местных, которые до сих пор здесь живут, и пара постоянных посетителей бара, все еще способных смотреть мне в глаза. Но даже они теперь разговаривают со мной так, словно я ходячая бомба замедленного действия — медленно отсчитывающая секунды и опасная.

В этом нет ничего нового. Люди и раньше так себя вели.

Но не они.

Не те, кто прежде считал меня сделанной из железа.

Теперь я чувствую себя хрупкой, будто меня выдули из тонкого стекла.

И ненавижу это.

Господи, как же я это ненавижу.

Но Вадька говорит о Марии так, словно она все еще здесь. И какая-то часть меня — та, о которой я никогда не говорю вслух, — верит, что, возможно, так и есть.

Через месяц после ее смерти в бар пришла Анисса, жена Матвея. Она почти ничего не сказала. Просто заказала напиток и вложила мне в ладонь красивый фиолетовый кристалл.

— Это аметист, — мягко произнесла она, словно даже слова могли оставить синяк. — Он помогает исцелению. Некоторые верят, что благодаря ему мы сохраняем связь с любимыми людьми.

Я поблагодарила ее настолько вежливо, насколько смогла, и пододвинула напиток через стойку.

Матвей называет ее своей маленькой ведьмой. Она всегда увлекалась такими вещами — картами таро, кристаллами, эфирными маслами и всем остальным. Раньше я не обращала на это особого внимания. Просто улыбалась и кивала.

Я бросила камень в дальний угол ящика с мелочью, потому что не хотела на него смотреть. Но, оставив его там, добилась прямо противоположного. Теперь приходится видеть его каждый раз, когда открываю ящик, чтобы дать посетителю сдачу.

Впрочем, сейчас такое случается нечасто. Наличными почти никто не расплачивается.

Но все же.

Пара раз за вечер — возможно, уже слишком много.

Надо его переложить.

А кристаллы вообще нужно как-нибудь очищать?

— Можно мне еще взбитых сливок, мама?

Сердце подскакивает к горлу. Глаза застилают внезапные жгучие слезы.

Но Лука осекается и быстро качает головой.

— Нет. Не мама. Прости.

От его тихого детского голоса, такого осторожного и мягкого, когда он произносит прости, сердце разбилось бы у кого угодно.

Мое раскалывается надвое.

Я приседаю перед ним, смотрю в глаза и заставляю себя улыбнуться сквозь слезы.

— Все хорошо, малыш. Я ведь немного на нее похожа, правда?

Он едва заметно кивает. Потом снова опускает взгляд на блинчики и больше почти ничего не говорит.

— Вот. Можешь взять еще немного взбитых сливок.

— Ты даешь мне больше, чем папа.

Разумеется, даю.

Вадька тот еще Скрудж.