Я закатываю глаза. До сих пор вижу, как она стояла в гостиной и разглядывала мою щетину, словно хотела прикоснуться.

Моей сестре нравилось, когда ты был гладко выбрит.

Почему-то эти слова застряли у меня в голове. Наверное, потому, что я вспомнил, как они с сестрой постоянно спорили на эту тему. Мария терпеть не могла бороды, а Рут говорила, что обожает их, и всегда поддразнивала меня, когда встречала рано утром.

Глупый, бессмысленный спор, о котором я, как мне казалось, давно забыл.

Да что со мной, блядь, такое?

Нельзя так думать.

Господи.

Я прохожу через приемную охранной компании «Блэк Лайн». Мои люди кивают. Некоторые негромко здороваются, но никто не пытается завести разговор.

Я их понимаю.

Они не знают, какая версия меня сегодня явилась на работу.

Черт, я и сам не знаю, какой сегодня буду версией себя.

Мой отец был бесполезным мудаком, но обожал пословицы и сыпал ими при каждом удобном случае. Некоторые я помню до сих пор.

Горе не спросит, когда придет.

Вот же сука.

Я прикладываю пропуск к считывателю у входа в закрытую комнату — ту, где находятся карты, экраны и зашифрованные средства связи. «Блэк Лайн» — не обычная охранная компания, а крепость и прикрытие.

И каждый работающий здесь человек знает, по какую сторону этой границы стоит.

Рафаил уже ждет меня.

Когда я вхожу, он даже не поднимает головы — просто указывает на экран.

Вот же злопамятный ублюдок.

— Они переместились.

Ну разумеется, блядь.

Я рассматриваю мигающие на карте красные точки.

— Есть жертвы?

— Сегодня нет, но это лишь вопрос времени, Вадька. И в этот раз они были возле гребаной школы.

— Господи.

Челюсти сжимаются.

— А флешка?

— Все еще зашифрована. Даже Матвей ни хрена не добыл.

Я не отвечаю. Подхожу к экранам, беру мышь и открываю файлы. Работаю быстро.

Ирландцы не идиоты.

Они бьют, когда мы наиболее уязвимы.

— Сейчас нельзя давать слабину, Вадька, — тихо говорит Рафаил.

Я замираю.

Ненавижу этот тон. Он хуже, чем когда Рафаил кроет меня матом.

— Знаю.

— Твой телефон был выключен. Ты пропустил вчерашнее предупреждение. Проверил его только спустя несколько часов, да и то лишь потому, что Рут тебе все рассказала. Так ведь?

Я молчу.

Он прав.

— Раньше ты первым прибывал на место. Теперь мне приходится отправлять людей, чтобы они тебя подменяли.

Я поворачиваюсь к нему.

— Прости. У Луки выдалось несколько тяжелых ночей.

Он холодно и невозмутимо вскидывает бровь.

— Думаешь, ирландцам есть дело до режима сна Луки? Думаешь, они подождут, пока ты выпьешь утренний кофе?

Рафаил наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.

— Брат, я был точно в таком же положении.

Знаю.

Я отчетливо помню то время. Именно тогда отец впервые меня ударил, а я ударил в ответ.

— Мне было восемнадцать, когда родители умерли и оставили все на меня. За одну ночь я, блядь, стал и отцом, и паханом. Я не мог позволить себе развалиться. — Он качает головой. — В день похорон я предал земле родителей, а потом отправился прямиком в мясную лавку и перерезал глотку предателю, решившему воспользоваться нашей временной слабостью. Гребаный мудак задолжал нам и решил сбежать. Думал, горе сделало меня мягким.

Я киваю.

Этого я не знал. Тогда я еще не состоял в братве.

— Хочешь дать волю чувствам, Вадька? Сделаешь это после войны. Когда будешь уверен, что сын в безопасности. Когда будешь знать, что утром можно проснуться и не сомневаться: солнце снова взойдет.

Голос Рафаила рассекает туман у меня в голове и проникает глубже любого клинка.

Я на него не смотрю. Не свожу глаз с красных точек, пульсирующих на экране и сияющих, словно свежие раны.

Цели.

Одна из них выглядит странно.

Я так сильно стиснул челюсти, что чувствую пульсацию за ушами.

Или это болит голова?

Я уже не понимаю.

— Я никогда не стану говорить, что тебе пора прекратить горевать, — хрипло произносит Рафаил.

Он говорит, опираясь на собственный опыт.

— Не знаю, проходит ли это когда-нибудь окончательно. Но я говорю тебе: преврати горе в оружие, пока кто-нибудь невинный не попал под перекрестный огонь. Стань гребаным чудовищем, которого они до смерти боятся. Не безрассудным психом, палящим во все стороны без подготовки. Не человеком, который выжег себя дотла и теперь слишком измотан, чтобы явиться, когда он нужен.

Я резко вскидываю на него глаза.

Он не утверждает, что я уже стал таким. Просто предупреждает, что это может произойти.

Мы оба видели подобное раньше.

И оба знаем, что можем увидеть снова.