Все кажется таким семейным, уютным и… неправильным.

Зоя берет Луку за руку и уводит на кухню, оставляя нас с Вадькой одних в пустом холле.

Господи, почему этот мужчина так выглядит в костюме?

Это неприлично.

В нарядной одежде он чертовски сексуален. Возможно, немного похудел, а вокруг глаз появилась болезненная впалость, но занятия в спортзале он определенно не забросил. Скорее наоборот… Похоже, начал тренироваться еще усерднее.

Что вполне логично.

Блядь. Мне просто нужно с кем-нибудь переспать.

Нельзя так смотреть на мужа сестры. Надо пойти в бар, найти милого молодого парня, который будет из кожи вон лезть, чтобы мне угодить, и соблазнить его к чертовой матери.

Я бы подарила ему незабываемую ночь, чтобы не мучиться совестью.

— Как прошло утро? — спрашивает Вадька, засунув руки в карманы.

К горлу подкатывает ком.

Я хочу рассказать, что Лука назвал меня мамой.

Хочу признаться, что мне тяжело находиться там, где до сих пор ощущается присутствие сестры.

Хочу сказать, что маме становится хуже и она меня больше не узнает.

Я хочу рассказать ему все.

И ничего.

— Нормально. Лука хороший мальчик. В основном.

Лицо Вадьки становится строгим, брови сходятся на переносице.

— После смерти Марии он стал упрямее и непослушнее. Доставил тебе неприятности?

Почему он так на меня смотрит?

Мне не нравится, когда он так смотрит.

Нет. Забудем.

Мне слишком нравится, когда он так смотрит.

Я сглатываю.

— Ну, ему нравится проверять границы дозволенного, но мы разобрались.

Не хочется ябедничать на малыша, но и лгать я не стану.

Вадька кивает.

— Четкий школьный распорядок пойдет ему на пользу. Кстати, у Зои есть список нянь, но нам нужно разобраться с некоторым дерьмом. Не могла бы ты помочь ей просмотреть кандидатов? Может, провести несколько собеседований?

Он засовывает руки в карманы и отводит взгляд.

— Не думаю, что кому-то так же важно, кто будет присматривать за Лукой, как мне. Кроме тебя.

Я слишком быстро киваю?

Выгляжу слишком воодушевленной?

Что такого происходит между нами, отчего я снова чувствую себя маленькой девочкой, влюбленной в парня старшей сестры?

— Спасибо.

Он сглатывает, и в его голосе появляется легкая хрипотца.

— Я вернусь домой к пяти. Поужинаем пораньше, чтобы вовремя уложить Луку. Ты сказала, что сегодня не работаешь?

Я киваю и с трудом сглатываю.

— Да.

— Хорошо.

— Я достала из морозилки запеканку.

Уголок его губ приподнимается.

Как я раньше не замечала ямочку на его щеке?

Сердце переворачивается в груди.

Лучше бы оно этого не делало.

— Правда?

— Да. Там их много. Что бы это ни оказалось, можем съесть как гарнир или что-нибудь в этом роде. Напиши, что тебе нужно из магазина, и я добавлю в свой список.

Он улыбается — белые зубы на фоне этих греховно полных губ.

Господи, какой же он сексуальный — сплошная необузданная мужская мощь. Легкая щетина на челюсти, напряженные мышцы под черной рубашкой, облегающей тело как вторая кожа, татуировки.

В молодости он был более нескладным — плечи казались слишком широкими для остального тела.

Но теперь передо мной настоящий мужчина.

Блядь.

Могучий, широкоплечий — неудивительно, что, куда бы он ни пришел, все сворачивают головы. А когда эти теплые карие глаза обращаются на тебя, спасения уже нет.

После смерти Марии он ни с кем не встречался.

Я точно знаю.

Еще слишком рано.

Но мне интересно, начнет ли. Женится ли снова. Какой она будет. Понравится ли мне.

Ненавижу подобные мысли и прогоняю их прочь.

Но когда он начинает мне улыбаться…

— Только посмотрите на нее. Совсем взрослая и серьезная, — произносит Вадька, качая головой.

— Заткнись, — отвечаю я, но не могу сдержать улыбку. — Ты до сих пор помнишь тот вечер? Когда тебе пришлось за мной приехать, потому что на шоссе закончился бензин?

Его губы медленно изгибаются в опасной улыбке.

Он помнит.

— У тебя не просто закончился бензин, — низко и хрипло говорит он. — Ты позвонила нам вся в слезах. Сказала, что тебя кто-то преследует.

Нам.

Я позвонила Марии и Вадьке.

Моим опорам.

Лицо обдает жаром, но я все равно смеюсь.

— Я не плакала, — лгу я, хотя мы оба знаем правду.

Его улыбка становится шире, а великолепные губы изгибаются так, что живот сводит узлом.

— Ты была до смерти напугана.

В его голосе нет ни насмешки, ни жестокости.

Просто горько-сладкое воспоминание.

— Ты всегда приезжал, когда я тебе звонила, — говорю я тише.

— Разумеется, — мягко отвечает он.

Но теперь его голос серьезен.

На несколько мгновений воздух между нами начинает вибрировать.

— Тогда ты была еще ребенком.

Мы оба молчим.