И я знаю, что будет дальше. Он вырастет, сохранив лишь смутные воспоминания о ней.

А потом, возможно, и вовсе ее забудет.

Я прислоняюсь лбом к стене, и из груди вырывается новый мучительный всхлип. Безопаснее плакать в душе. Здесь можно скрыть следы, да и услышать меня труднее.

Горе обрушивается приливной волной. Ее больше нет. Я никогда ее не обниму. Никогда больше с ней не заговорю. Никогда не увижу, как она становится свидетельницей всех первых мгновений в жизни нашего сына. Эта реальность слишком чудовищна, чтобы я мог ее принять.

Плечи трясутся, а в груди что-то ослабевает. Горе словно вырывают из меня силой — обнаженное и такое мучительное, что от него можно умереть.

Я плачу, пока наконец не приходит облегчение.

Отец избивал меня до полусмерти за слезы.

Какая ирония. Наверное, поэтому, когда я плачу, мне хочется спрятаться. Но, черт возьми, мужчина должен хотя бы иногда выпускать все это наружу.

Я подставляю лицо под струи воды, смывая слезы, протираю глаза и выглядываю из-за занавески. Лука все так же крепко спит.

Блядь. Нос заложен и течет одновременно, голова болит. Ненавижу это. Не могу же я разваливаться на части каждый раз, когда встаю под гребаный душ.

Выключаю воду и тянусь за полотенцем, но тут понимаю, что не принес его с собой.

Стиснув зубы, смотрю на грязную одежду, брошенную на пол, а потом на крошечное полотенце для рук. Оно висит криво, его давно пора сменить, да и высушить им не получится даже плечо.

Ну пре-елесть.

Не хочется будить Луку, но…

— Рут, — шиплю я, оборачивая вокруг себя душевую занавеску, чтобы хоть немного прикрыться.

Я слышу, как она возится на кухне, а кухня не так уж далеко.

— Рут.

Лука шевелится.

Я замираю. Ребенку нужно выспаться.

Черт.

Можно выскочить из ванной голым, добежать до коридора, где лежат чистые полотенца, и рискнуть тем, что свояченица увидит, как я насквозь мокрый и в чем мать родила ношусь по собственному дому.

А можно не делать этого.

Я закатываю глаза и коротко, резко свищу. Лука не двигается, а шум на кухне стихает.

Свищу снова.

Через несколько секунд слышу приближающиеся шаги. Поворачиваю голову и вижу, как Лука переворачивается на другой бок, но продолжает тихонько посапывать.

— Ты что, мне свистишь? — шипит Рут с порога.

— Я забыл полотенце.

Она фыркает, мелкая нахалка.

— И?

— Рут. Принеси мне полотенце.

— Скажи пожалуйста.

Я стискиваю зубы. Как только она уберется отсюда, поменяю замки.

— Пожалуйста.

— И отдай мне свою кредитку.

— Ты шантажируешь меня полотенцем? — шиплю я.

Господи.

— Нет. Тебе нужны продукты, — отвечает она с самодовольным видом. — Подожди.

Слышу, как ее шаги удаляются — медленно и неторопливо, словно она хочет, чтобы я замерз насмерть или как следует помучился.

Наверное, и то и другое.

Но полотенце она мне не передает. Эта зараза нарочно вешает его на крючок возле занавески — чуть дальше, чем я могу дотянуться.

Она прекрасно понимает, что делает.

— Держи, — говорит она, склонив голову набок. — И никогда больше не говори, что я тебе ничего не давала.

Я сердито смотрю на нее сквозь пар, пока вода продолжает стекать по моему телу.

— Могла бы подать его мне.

— Пожалуй, могла бы. А ты мог бы вести себя как взрослый и не забыть полотенце. Серьезно, Вадька. От тебя требовалась всего одна вещь.

Эта улыбка. Ее озорная, сладкая усмешка — это вся Рут.

— Ты правда хочешь поиграть в эту игру? — рычу я.

Оборачиваю полотенце вокруг бедер и отдергиваю занавеску. Ее глаза распахиваются. За одно короткое мгновение она успевает скользнуть взглядом по моей обнаженной груди, покрытым татуировками плечам и торсу — и только потом осознает, что делает.

Щеки вспыхивают красным.

Я вижу момент, когда она понимает, что я плакал: ее собственные глаза наполняются слезами, и она отводит взгляд.

— Давай, — шепчет она. — Одевайся. Я приготовила завтрак.

Мы оба смотрим на спящего малыша.

— Он всегда спит в твоей кровати?

Я качаю головой.

— Нет. Но после смерти Марии — довольно часто.

Она кивает, оглядывая разбросанную по полу грязную одежду. Мой взгляд задерживается на паре носков. До ее смерти я не был таким неряхой. Я взрослый, мать его, мужик и люблю, чтобы все было чисто.

А Мария из-за гребаных носков каждый раз выходила из себя. Стоило оставить их на полу, как она вела себя так, будто я бросил посреди гостиной гранату с выдернутой чекой.

Я вспоминаю нашу последнюю ссору из-за них — резкие слова, вспышки гнева. Я прижал ее к стене и целовал, пока она не перестала злиться, а потом перестирал все до последней тряпки в доме, пока она наблюдала — самодовольная и прекрасная.

Голос Рут вырывает меня из воспоминаний.