Я думаю о Матвее. О том, как он видел смерть сестры. Как погиб его брат — от руки самого Матвея, потому что предал его. Но Матвей продолжал приходить и выполнять свой долг даже после того, как выяснилось, что родители тоже его предали, что вся его гребаная семья ничего не стоила.

И все же он по-прежнему здесь.

Но теперь он влюблен, и мне интересно, было бы все так же, случись это сейчас.

Я подавляю желание огрызнуться на Рафаила — срабатывает старый защитный механизм. Мог бы сказать, что делаю все возможное. Что в одиночку воспитываю сына. Что каждый гребаный день прохожу сквозь призрак своей погибшей жены.

Но я знаю его.

И знаю себя.

Ему не нужны оправдания.

А я не хочу быть слабым.

Ему нужен результат.

Как и мне.

Я глубоко вдыхаю и медленно выпускаю воздух.

А потом почему-то начинаю думать о том, что сейчас делает Рут.

Лука рядом с ней? Они уютно устроились на диване и смотрят телевизор? Он помог ей загрузить посуду в посудомоечную машину после завтрака? Или она сидит с ним на полу и катает маленькую гоночную машинку, которую он так любит?

На такие вещи у нее всегда хватало больше терпения, чем у меня, — прямо как у ее сестры. Но Рут была безумнее.

Необузданнее.

Мария напоминала бы Луке, что нужно почистить зубы, а Рут размышляла бы, сколько еще печенья они успеют съесть перед сном.

Рафаил прочищает горло.

Я опять это сделал — позволил воспоминаниям увести меня, потерял сосредоточенность.

— Каков план? Что от меня требуется?

Он указывает подбородком на экран.

— Видишь эту школу? Она выбрана не случайно. Ты знаешь, что земля за ней принадлежит одной из наших подставных компаний. Что еще можешь об этом сказать?

Я киваю. Знаю, что участок за школой принадлежит одной из наших подставных компаний. Место чистое. Годами там никто ничего не трогал.

Но теперь?

Там началось движение.

— Они используют его как базу.

Желудок проваливается, руки сжимаются в кулаки.

Прямо рядом с гребаной школой.

— Мы должны обезопасить детей.

— Да. Здесь нужно действовать осторожно… Пока никто ничего не сказал. Все продолжают ходить на занятия, словно ничего не происходит. Местная полиция ни хрена не знает.

Его голос ровный.

— Гребаные ирландские отбросы прикрываются невинными людьми, как щитом.

Им насрать, что за преступление, совершенное так близко к территории школы, наказание будет куда суровее.

Я разминаю пальцы. Костяшки хрустят от напряжения.

— Мы их устраним.

Рафаил один раз кивает.

— Тихо. Без жертв. Без грязи. Ты возглавишь операцию.

Разумеется, блядь, возглавлю.

Такова цена возвращения к жизни — приходится выбираться из гребаной бутылки, в которой я тонул, и на время откладывать горе.

Что он там сказал?

Преврати его в оружие.

Я расправляю плечи, уже просчитывая направление подхода. Сколько потребуется людей. Какое время выбрать. Какие инструменты понадобятся.

— Я разберусь.

Он изучает меня чуть дольше, чем следовало бы.

— Уверен, что могу тебе доверять?

На кону слишком многое.

Я встречаю его взгляд.

— Я больше не буду лажать, Рафаил.

Он снова кивает — на этот раз медленнее.

Он мне верит.

Или хотя бы хочет верить.

— Ты не облажался, брат. Ты скорбишь. Это разные вещи. Ты ни разу не сделал ничего такого, чего я не позволил бы. Но ты стоишь на грани решений, о которых впоследствии можешь пожалеть. А я не хочу этого ни для тебя, ни для себя.

Знаю.

В горле жжет.

— Файл пришлют тебе в кабинет. Возьмешь группу зачистки. Матвей добудет записи наблюдения. Зоя, как обычно, займется разведкой изнутри. Срок — до четверга.

— До четверга?

Он усмехается, но выглядит эта усмешка печально.

— В пятницу утром в школе Луки проводят ознакомительный завтрак для родителей. Подумал, ты захочешь пойти. Ему покажут школу, он познакомится с новыми учителями и всякое такое. И…

Вот же ублюдок.

Я ошеломленно моргаю.

— Ты подстроил всю операцию под этот завтрак?

Его усмешка становится шире.

— Я не говорил, что у меня нет сердца. Я просто злой.

Я уже отворачиваюсь, и мысли стремительно набирают ход.

Я справлюсь.

У меня есть цель.

Есть ярость — обузданная и направленная.

Выхожу из оперативной комнаты и направляюсь к своему кабинету, думая о Рут и Луке. Рафаил уже говорит по телефону, собирая совещание, поэтому я трачу несколько секунд, чтобы быстро написать ей.

Вадька: Не позволяй ему съесть все взбитые сливки, а то у него заболит животик.

Рут: Ты сейчас сказал… животик?

Через несколько секунд экран озаряется фотографией. Лука сидит за кухонным столом, волосы после сна торчат во все стороны, щеки надуты, а нос, подбородок и сами щеки измазаны взбитыми сливками. Он улыбается так, словно прошлой ночью не плакал, пока не уснул.

Уголок моего рта невольно приподнимается.

Вадька: Сок ведь еще не давала?

Рут: По-твоему, я первый день с детьми?