С этим креслом связано столько воспоминаний.

Но сегодня я едва могу вспомнить хотя бы одно.

Я смотрю на пустой стакан, оставленный вчера на маленьком столике между креслом и диваном. До банальности предсказуемо. Умерла жена. Топишь горе и скорбь в выпивке. Перестаешь замечать окружающий мир.

Я — ходячее гребаное клише.

Но на то есть причина. Когда хотя бы ненадолго все немеет, действительно становится легче. Это помогает не замечать каждое гребаное напоминание о жене.

Порой по ночам я, клянусь, все еще слышу, как она возится на кухне, гремит кастрюлями и сковородками и поет мимо нот.

Но здесь только мы с Лукой.

Поэтому я и нанял чертову няню. Нужно было хоть что-то сделать.

Осознание собственных провалов сжимает грудь.

Из меня никудышный отец.

Никудышный мужчина.

Никудышная опора семьи.

Я подвел жену.

Я только успеваю закрыть глаза, когда звонят в дверь. Смотрю на время на телефоне. Няня должна прийти лишь через час. Я ценю пунктуальность, и прийти немного раньше — вполне нормально, но это уже почти вторжение. Незваное и нежелательное.

Я заставляю себя подняться и пытаюсь согнать с лица неизбежную хмурость. Нельзя спугнуть новую сотрудницу в первый же день. Если слухи обо мне добрались до нее раньше меня самого, придется хотя бы притвориться дружелюбным.

Но стоит приоткрыть дверь, как я понимаю, что ошибся.

Это не новая няня.

Это Рут.

И она в ярости.

Она даже не ждет приглашения — просто протискивается мимо меня, живое воплощение огненной бури.

Вот же черт. Когда ее глаза вот так сверкают, они точь-в-точь как у Марии — такие же большие, почти невинные и таящие опасность.

Мне хочется схватить ее за крепкие плечи и вышвырнуть к хуям.

— Эй. Какого черта ты здесь делаешь? — огрызаюсь я. Это мой дом. — Ты разве не работала прошлой ночью?

Она закатывает глаза.

— Неважно. Я могу обходиться почти без сна. И вообще, я не смогла уснуть из-за того, что услышала о Луке.

Я удивленно моргаю. О чем она, блядь, говорит?

— С Лукой что-то происходит, о чем мне следовало бы знать?

Она скрещивает руки на груди.

— Ты правда не знаешь? Господи, Вадька, моя сестра пришла бы в бешенство.

Когда Мария была жива, я почти никогда этого не замечал — едва ли вообще задумывался о том, что они с Рут похожи. Мария была выше и стройнее, всегда собранная и организованная. Рут ниже ростом, зато ее фигура пышнее, а сама она непредсказуемая и порывистая. Но теперь, когда она стоит передо мной и разглагольствует черт знает о чем, я вижу сходство: тот же блеск в глазах, тот же маленький вздернутый нос, тот же упрямо выставленный подбородок. Даже непослушная прядка у нее торчит там же, где у Марии, — над правым глазом.

Я отворачиваюсь. Нельзя, блядь, думать об этом.

— Что ты слышала? — резко спрашиваю я.

Голос звучит жестко, но тихо и ровно. Именно так сохраняют контроль.Оставайся спокойным. Холодным. Отстраненным.

— Ты понятия не имеешь? Как можно этого не знать?

Она делает шаг ко мне. Мой взгляд сосредотачивается на ее губах — полных, блестящих и совершенно не похожих на губы Марии.

И слава богу.

Я снова отворачиваюсь.

Что-то в ее тоне — напряженном, хрупком — заставляет меня выпрямиться. Первым порывом хочется огрызнуться, но я сдерживаюсь.

Она резко выдыхает, проходит несколько шагов в глубь гостиной, а затем снова поворачивается ко мне.

— Какой-то тупой ублюдок вчера вечером пытался проследить за няней Луки от самого парка до дома. Она испугалась и уволилась.

Я молча смотрю на нее.

— Что? Какого хуя? Она уволилась и мне не сказала?

— Мне никто ничего не сказал, — повторяет Рут, и ее голос срывается.

— Не сказал тебе что? — Я качаю головой. — Очевидно же, ты знала, раз только что…

— Что ты нанял няню, совершенно чужого человека, присматривать за ребенком моей сестры! Зоя знала о няне. Судя по всему, та прибежала к Копыловым. Рафаил тебе не сообщил?

Я провожу рукой по волосам и качаю головой.

Рут упирает руки в бока.

— Где твой телефон, Вадька?

Проверяю карманы. Нет. Снова провожу рукой по волосам и осматриваю гостиную.

Господи, здесь настоящий свинарник.

Подхожу к дивану, переставляю корзину с бельем и едва не спотыкаюсь о туфли Луки.

— Мне никто ничего не сказал. Я бы разобрался, — цежу сквозь зубы.

— Правда? — спрашивает Рут, перекладывая бумаги, нераспечатанные письма, пустые бутылки из-под воды и бумажные тарелки. — Потому что с моей точки зрения ты здесь, похоже, вообще ни с чем не справляешься.

Я выпрямляюсь и расправляю плечи.

Не дождется. Эта маленькая фурия не будет врываться в мой гребаный дом и отчитывать меня.