— Безусловно, вольному воля. Вот только я не дам железобетонной гарантии, что «Автоматическая машина желаний» покорно останется дожидаться тебя на этом самом месте, — с усмешкой заядлого фокусника парировал Клейн. — Порой она бывает до одури капризной.

Жасмин торопливо, судорожно угукнула. Рассыпавшись в благодарностях, она круто развернулась и пулей помчалась прочь, устремившись в противоположную от площади сторону.

С каждым шагом её плоть наливалась всё большей, пьянящей легкостью. Девушка словно стряхнула с себя свинцовый груз ожогов, вновь обретя первозданное здоровье и переродившись в ту самую беззаботную, цветущую барышню, которой едва миновало семнадцать лет.

Подобное чудо до сего дня она смела вообразить лишь в самых сокровенных, сладких грезах.

Разумеется, будучи самым заурядным человеком, отмахав приличное расстояние, она неминуемо выдохлась. Накатившая усталость вынудила её сбавить темп, перейдя на размеренный шаг.

Лицо ласкал прохладный ночной бриз, а высоко в небесах, сквозь разрывы облаков, одна за другой проступали россыпи ослепительных звезд. Деревья вдоль обочины мерно раскачивались, отбрасывая на мостовую причудливые, пляшущие тени. Весь окружающий мир дышал такой первозданной, звенящей безмятежностью, что душа и тело Жасмин окончательно расслабились, наглухо вымыв из головы любые тревоги.

С того самого рокового дня, как пламя изуродовало её плоть, она впервые ощутила столь всепоглощающий покой. На губах, сама того не ведая, расцвела робкая, светлая улыбка.

Прошагав так минут пять или шесть, она внезапно уловила оклик: кто-то звал её по имени.

— Ба, никак Жасмин?

Девушка повернула голову, и её взор выхватил до боли знакомые черты. Это была её бывшая соседка, миссис Хаммил.

— Добрый вечер, миссис Хаммил! Сколько зим, сколько лет! Вы, часом, не на карнавал направляетесь? — искренне, от всего сердца рассмеялась Жасмин. Шею её больше не укутывал тот самый глухой шарф.

Женщина, чью шевелюру уже тронула заметная седина, дотошно смерила девушку взглядом и проронила:

— С тех самых пор, как вы съехали, мы так ни разу и не пересекались. Птички напели, что ты серьезно пострадала в той бомбежке?

— Истинно так, вот только я уже благополучно исцелилась, — с железобетонной уверенностью закивала Жасмин.

Не теряя времени, она закинула удочку:

— А как нынче поживает Джули?

Джули приходилась миссис Хаммил старшей дочерью, а для самой Жасмин — подругой давних, детских игр.

Лицо женщины вмиг заволокло свинцовой, непроницаемой тенью:

— Её… над ней жестоко надругались фейсакцы. Бедняжка так и не оправилась, сыграв в ящик…

Жасмин впала в глухой ступор. Душу захлестнула щемящая скорбь, а память ослепительной вспышкой воскресила её собственный, пережитый кошмар.

В те черные дни в их дом тоже вломились фейсакские солдафоны, вознамерившись пустить её по рукам. Вот только, узрев дотла выжженное, гротескное месиво вместо лица, ублюдки лишь брезгливо отвесили ей пинка и убрались восвояси.

— Бедная Джули, — с надрывом, полная искреннего сочувствия, выдохнула Жасмин. Привычным жестом она очертила на груди четыре точки по часовой стрелке, нарисовав символ полнозвездного неба.

Внимая столь леденящей участи былой подруги, девушка с горькой иронией осознала, что ей самой еще сказочно повезло.

Распрощавшись с миссис Хаммил, она благополучно добралась до того самого доходного дома, где ныне ютилась их семья.

Очутившись у порога, девушка окончательно перевела дух. Душевное равновесие пришло в норму, уступив место бьющему через край предвкушению: как же вытянутся лица батюшки и матушки, когда они воочию узрят свою кровиночку в былом, неизуродованном облике?

«Отныне им больше не придется наглухо замуровывать свою боль на дне души, натягивая фальшивые маски, будто ничего не стряслось. Они стопроцентно зальются слезами счастья и стиснут меня в крепких объятиях…» — Жасмин, сноровисто сняв с шеи болтающийся на шнурке ключ, погрузилась в сладкие грезы, параллельно отпирая створку.

Комната тонула в непроглядном мраке: ни огарка свечи, ни настенного газового рожка зажжено не было.

С кровати, притулившейся во внешней комнате, доносился мерный, перемежающийся храп — один тяжелый, другой чуть тише. Эта звенящая тишина разительно контрастировала с бушующим вдали карнавалом на Муниципальной площади.

«Они уже спят без задних ног… И неудивительно, оба денно и нощно гнут спину, выматываясь досуха…» — девушка бесшумно прикрыла за собой дверь. На цыпочках приблизившись к родительскому ложу, она, купаясь в пробивающихся сквозь окно лучах багровой луны, устремила на них долгий, безмолвный взгляд.

«В отцовской шевелюре прибавилось седины, а носогубные складки прорезались до пугающей глубины… Матушка даже во сне сурово сводит брови, кожа на её лице шелушится, стала до одури сухой и грубой…» — Жасмин внезапно поймала себя на мысли, что уже целую вечность не вглядывалась в их лица. Она ни сном ни духом не ведала, что старики так стремительно и беспощадно сдали позиции.