Существует только он, его губы и понимание того, что это единственное, что имеет значение. Это единственное, что когда-либо казалось правильным.

Я едва могу дышать от того, как он сжимает мою шею и как его язык врывается в мой рот, целуя меня, как утопающий, жадно хватающий воздух. Его твердый член прижат к моему животу, и все мое существо кричит от потребности почувствовать его внутри себя.

Письменный стол упирается мне в заднюю часть бедер, и он усаживает меня на него, не обращая внимания на последовавший за этим грохот. Ему плевать на окно рядом или на людей, которые могут находиться по ту сторону двери. Ни один из нас не прерывает голодный поцелуй, пока я не начинаю тянуть его за рубашку.

Мэддокс отстраняется. Мы тяжело дышим, глядя друг на друга, только он смотрит на меня с животным ликованием, переводя взгляд с моих раздвинутых ног и задравшейся юбки на обнаженную грудь, а затем на искусанные губы, которые он очерчивает большим пальцем, улыбаясь так, будто выиграл в лотерею.

— Посмотри на себя, вся такая раскрасневшаяся для меня. — Время замедляется, когда рука Мэддокса опускается к моей груди, чтобы сжать чувствительные соски пальцами, и он завороженно наблюдает за этим. — Такая красивая.

Воздух между нами становится тяжелым. Я не могу позволить ему быть со мной медленным и нежным. Будет больно, когда все закончится, если я узнаю, каково это — когда он относится ко мне с нежностью. Я притягиваю его ближе за рубашку, снова впиваюсь в его губы, и он возвращается к тому, чтобы ласкать мое тело.

Мы раздеваем друг друга одновременно: я расстегиваю пуговицы на его рубашке, он отбрасывает в сторону мои сапоги, срывает чулки и белье, оставляя на мне только юбку и портупею. Как только он остается доволен своей работой, мой сосок оказывается у него во рту, и он сжимает другую мою грудь с той же безумной потребностью, что пульсирует во мне.

Этого не было в моих планах на год. Или на всю жизнь. Я никогда не думала, что буду сидеть полуголой на столе своего профессора со вкусом его смазки во рту.

И уж точно я не думала, что буду делать это в будний день, когда на улице еще светло, а за стеной, без сомнения, ходят люди — факт, который слишком долго не приходил мне в голову.

Эта мысль бьет по тормозам в моей голове.

Вот оно, настоящее пересечение черты. Не запирание двери и не слияние наших губ. Это следующий шаг, порог, через который нельзя переступить обратно. Я не могу мыслить ясно или сформулировать то, что действительно хочу спросить, но мне нужно знать, что мы действительно делаем этот шаг вместе.

Вопрос вырывается сам собой:

— Мы переспим?

Он замирает, приподняв бровь.

— Я не собираюсь спать с тобой, Рейна. Я собираюсь тебя трахнуть. Результат будет тот же. А вот твоя способность ходить — нет.

Мой взгляд падает на его вздрагивающий член, источающий еще больше смазки. Киска пульсирует от пустоты, и прямо сейчас для меня это достаточный ответ.

Когда я встречаюсь с ним взглядом, он уже смотрит на меня — без осуждения или высокомерного прищура, которого я могла бы ожидать. Скорее так, словно я проект, в котором он пытается разобраться.

Я хмурюсь, когда он мешает мне снять с него расстегнутую рубашку. Он раскатывает доставленный неизвестно откуда презерватив и пристраивается у моего входа, до того как я успеваю обдумать происходящее.

Он прижимает что-то длинное и тонкое к моим губам.

— Зажми в зубах.

Мои губы приоткрываются сами собой. Я кошусь вниз на кисточку для рисования. Он же это не серьезно, правда?

Я колеблюсь мгновение, но подчиняюсь его приказу и крепко зажимаю кисть зубами. Дерево поддается под моим натиском, и он опускает губы к моему уху.

— Помни, любовь моя, ни звука. Мне бы очень не хотелось, чтобы нас кто-то услышал.

Это единственное предупреждение, которое я получаю. Он хватается рукой за мою портупею и заполняет меня одним-единственным толчком. Наслаждение взрывается внутри. Я запрокидываю голову, стискивая зубами кисть, чтобы приглушить звук. Из-за растяжения слегка покалывает, но это почти незаметно на фоне чистого блаженства от того, что он внутри меня.

Моя рука отлетает назад. Бумаги и книги взмывают в воздух, с глухим стуком падая на пол. Я ахаю, но он не прекращает двигать бедрами, полностью отдавшись процессу. Мне требуется несколько попыток, чтобы извернуться и посмотреть на вещи, высыпавшиеся из его сумки.

Я замираю. Это...

Лед сковывает мои вены при виде его серьезного выражения лица. Я не могу произнести ни слова, не вынимая кисти изо рта, а он не предлагает никаких объяснений, почему по всему полу разбросаны наброски со мной.

Каждый из них сделан с разных ракурсов и в разных позах: профиль, я грызу ручку, смотрю через плечо, сижу на стуле, лежу. Есть один с татуировкой дракона у меня на спине. Некоторые эскизы были выполнены розовыми чернилами и мелом различных оттенков этого же цвета. Другие — графитом.