Мэддокс хищно подается вперед, уменьшая расстояние между нами. Он протягивает руку, обхватывает мой подбородок большим и указательным пальцами и наклоняет мою голову на бок, чтобы опуститься и прошептать мне прямо на ухо:

— Если ты не хочешь, чтобы кто-нибудь вошел и увидел твои хорошенькие губы вокруг моего члена, советую запереть дверь для индивидуального занятия.

Жгучее желание затапливает меня изнутри. Мэддокс выпрямляется, его взгляд падает на мой рот, приоткрывшийся в беззвучном вздохе.Здесь? Это жеучебная аудитория .

В моей голове звенят все тревожные колокола, и каждый из них твердит, какой дурой я буду, если послушаюсь его. И все же от предвкушения опасности, исходящей от совершения запретного, по телу разливается сладостное напряжение.

В груди не хватает воздуха, когда я оглядываюсь на дверь. Если я сделаю то, что он говорит, это столкнет нас еще глубже к точке невозврата, откуда будет гораздо труднее выбраться назад и попытаться жить дальше, узнав, какова жизнь с Мэддоксом Шоу.

Мне придется вернуться к тому, чтобы быть невидимкой и жить со своим разумом, который никто не понимает.

Ведь... всё не может быть навсегда, верно? Сможем ли мы действительно со всем справиться? Сохранить то, что между нами, в тайне, пока не станет безопасно? Видит ли он нас в будущем?

Глядя в его глаза, я, кажется, знаю ответ. Это нечто большее, чем вожделение или чистое желание. Это отчаянная, внутренняя потребность, превосходящая простое физическое прикосновение. Я писала об этом раньше и мечтала о том, чтобы суметь воплотить подобное на экране.

Сердце колотится в груди, и подступающее тепло колет глаза, потому что я без тени сомнения знаю: я хочу, чтобы у нас все получилось.

Я позволяю ремню соскользнуть с плеча и опускаю сумку вместе с верхней одеждой. Затем — не давая себе времени передумать — я разворачиваюсь.

— Рейна, если ты запрешь эту дверь, пути назад не будет.

Я замираю, чтобы посмотреть на него через плечо. В голове проносится одно слово:хорошо .

Сомнения никуда не делись. Никто никогда не оставался со мной и не выбирал меня первой — не так, чтобы это действительно имело значение. Для него это всегда может оказаться игрой. Просто небольшим развлечением со своей студенткой, чтобы скоротать время. Но я не могу позволить страху управлять мной.

Я продолжаю идти, пока мои пальцы не оказываются над замком, и с гулким эхом, раскатившимся по аудитории подобно грому, он с щелчком встает на место.

— На колени.

Три секунды — столько времени я даю себе, чтобы смириться с судьбой. Я медленно разворачиваюсь, боясь, что все это исчезнет, если я двинусь слишком быстро. Он наблюдает за мной с непоколебимой уверенностью человека, решившего, что этот момент настанет, задолго до меня.

Воздух наполнен напряжением и невысказанными словами. Комната заряжена чем-то взрывоопасным, готовым поразить любого из нас при малейшем неверном шаге. Если я сосредоточусь достаточно сильно, то смогу услышать, как его пульс бьется так же часто, как и мой.

Я иду дальше, пока между нами не остается фута гнетущего пространства. Мы пристально смотрим друг на друга. Изучаем каждое мимолетное движение. Мэддокс тянется ко мне, ведя пальцами по моей челюсти, после чего заправляет прядь волос за уши. Это прикосновение кажется запретным волшебством, и я нахожусь во власти его чар.

—На колени, Рейна, — повторяет он, и его голос звучит как мягкое требование.

Еще три секунды. Каждую из них я трачу на то, чтобы наполнить легкие воздухом, а затем делаю то, что предначертано судьбой.

Ноги дрожат, пока я смотрю на него снизу вверх, медленно опускаясь, пока деревянный пол не врезается в кожу. Чернота пожирает все следы зелени в его радужках, и я могу проследить за каждым вдохом и выдохом его груди.

Освещенный сзади лучами послеполуденного солнца, проникающими через окна, он в своей темной одежде, с потемневшими глазами и источающий доминирование выглядит так, словно мог бы быть божеством смерти и искусства. И все же отсюда, стоя перед ним на коленях, я чувствую себя сильной.

В безопасности есть сила — в том, чтобы быть увиденной и неприкосновенной, быть центром композиции и каждой точкой фокуса.

Мое сердце замирает, когда он обходит меня и останавливается за спиной. Я чувствую, как он опускается на корточки. Кожа покрывается мурашками, когда он заходит руками вперед, чтобы расстегнуть пряжки портупеи и обнажить для него мою грудь.

Наэлектризованный воздух покалывает открытую, чувствительную грудь. Нервы и желание скручивают живот. Его рука задевает мои соски, когда он стягивает портупею с моих плеч и закрепляет ее на месте. Кожа ощущается как шелк и наждачная бумага одновременно.

Дыхание сбивается, когда его пальцы скользят по тыльной стороне моей руки, убирая волосы в сторону, чтобы коснуться губами плеча и подняться вверх по шее, вдыхая мой запах и оставляя за собой след из нежных поцелуев. Его горячее дыхание ласкает кожу, а пальцы едва ощутимо проводят под грудью, после чего ложатся на нее.