— Дело не в этом. Мне трудно уловить скрытый в этом смысл. Что он услышал то, чего не следовало? Поверил слухам, может быть? У Грегуара Герара есть картина, основанная на сюжете, где Петр отсекает ухо мужчине, но, если мне не изменяет память, суть той истории сводилась к ошибочным действиям в защиту другого.

Близко, но не совсем.

Смотря с кем говорить, но в древнем библейском сюжете Петр отсек ухо слуге, чтобы оскорбить первосвященника. В данном же случае я просто оскорбляю Джереми, потому что он гребаный ублюдок. Он как Роланд, только если бы Роланд умел готовить.

К тому же, она может назвать меня поклонником своего творчества, ведь эта деталь была навеяна ее видением принципа «Не слышать зла» и «Правило Трех». Честно говоря, Рейна куда более творческий убийца, чем я.

— А руки? — Я пролистываю назад к предыдущей фотографии.

Для справедливости и симметрии я счел разумным отсечь одну и ту же конечность под одинаковым углом, в одном и том же месте чуть ниже запястья, но используя другой инструмент.

— Думаю, он пытается сказать, что при жизни объект творил своими руками зло — возможно, из-за услышанного — и, продолжая тему загробной жизни, это сделано для того, чтобы он не мог причинять этот вред и там.

Не думаю, что у меня когда-нибудь повернется язык сказать ей, что я просто хотел отпилить одну его сторону лобзиком, а другую — хлебным ножом из-за нашего спора в библиотеке. Последний оказался гораздо эффективнее для расчленения. Но оба инструмента одинаково скверно подходили для задачи. Это был чисто эксперимент для нашей общей пользы.

В любом случае, мне приятно, что она поет мне дифирамбы.

Я все же остановлюсь на восьми баллах из десяти.

И напоследок я спрашиваю:

— Когда ты решила, что его убила Тень?

— Вчера.

Вчера? То есть до того, как она прибыла на место преступления? Чисто пофотографиям?

Она небрежно пожимает плечами, ни капли не важничая.

— Жертву зовут Джереми. Ему принадлежат пятьдесят процентов акций ресторана под названием «Загробный мир». На фотографиях в сети он всегда запечатлен с перстнем-печаткой, и, судя по тому, что мне удалось найти, на нем был выгравирован феникс. Это существо часто символизирует жизнь или возрождение. Пенни, отсутствующие руки и отсылки к загробной жизни — или ее отсутствию — сделаны не просто ради оскорбления, убийца посылал сигнал. Будущее в чужих руках.

Я потрясенно смотрю на нее, ловя каждое слово. Никто — и я имею в видуабсолютно никто — никогда не провел бы такую связь, кроме нее.

Я целиком и полностью заворожен Рейной Синагой. Она видит меня, знает, кто я такой, понимает ход моих мыслей, видит ту же картину, что и я, пусть даже еще не соединила все точки воедино.

Она создана для меня. И это не мнение, не чувство и не какое-то ошибочное представление сквозь розовые очки. Это факт.

Рейна Синага идеальна для меня.

Глава 20

Рейна

Девяносто три минуты.

Столько времени я провела, задаваясь вопросом, нормально ли будет позволить профессору трахнуть меня прямо перед всем классом.

Я не усвоила ни капли информации и не смогла понять ни единого слова из того, что говорил Мэддокс, не говоря уже о целом предложении.

Я была на взводе после того, как он до умопомрачения раздразнил меня в метро. Поскольку я, очевидно, сломана и совершенно нечувствительна к убийствам, мое либидо решило, что место преступления — самое подходящее время для гребаной течки, и все из-за того, что мой чертов профессор разделил мое увлечение серийным убийцей, в существование которого больше никто не верит.

Не задумываясь, я натягиваю шарф Мэддокса выше, поднося его ближе к носу. Моя киска сжимается, когда его запах наполняет легкие. Даже бюстгальтер кажется слишком грубым для сосков. Каждое движение напоминает мне о дыре, которую он проделал в моих колготках, и о том, насколько все еще промокло мое белье.

Мой взгляд падает на пустой документ Word, а затем снова возвращается к Мэддоксу. Он просто... невыносим. Он сведет меня с ума, и, думаю, я действительно сумасшедшая раз считаю, что мы можем подходить друг другу.

Пусть он на одиннадцать лет старше и приходится мне профессором, но как только я выпущусь, ни то ни другое не будет иметь значения. У нас останутся все те же надломленные грани, которые каким-то образом идеально сочетаются.

А что касается всего остального в нем? «Привлекательный» — слишком слабое слово.

Черный свитер, наброшенный поверх белой рубашки на пуговицах, обтягивает его грудь и плечи, сужаясь к талии и спускаясь к ремню, цена которого, я знаю, заставила бы меня плакать. Его темно-серые брюки натягиваются и облегают бедра всякий раз, когда он шагает по аудитории. И это только мне кажется, или ткань в районе ширинки обтягивает его бугорок сильнее, чем обычно?